Ну ... в общем ...

Чувства, эмоции … Натянутая нить, тонкая бечева, готовая лопнуть. Она слишком долго оставалась напряженной, и, наконец, наступила расплата.
… Птица бьется, звенит крылами, стучится о придел … ни одна клетка не удержит ее - Ястреба, стремительного и хищного, целеустремленного, яростного и неуемного. Ястреб вырвется на свободу и с клекотом кинется на врага. Чувства не удастся утишить – ведь предательство невозможно простить. Дружба, святое слово «дружба» - нет на свете ничего дороже … Дружба оказалась растоптана, осквернена, смята грубым и неумелым обращением, ровно как и утонченной обходной ложью, и доверие, священное доверие гордой птицы отныне и навсегда подорвано – никогда больше Ястреб не сможет доверять людям …
… Она, носящая на плече и в сердце знак Борьбы, символ Воли – перечеркнутый черными линиями Судьбы круг – отречется от него.

Единорог поднимет голову, и ветер разметает белоснежные пряди ее гривы. Распахнутся радужные крылья, и в воздух, будто алая тень, взметнется прощальная песня. Она поет печальную песнь Ночи, и Ночь серебрит ее мягкую, густую шерсть. Она похожа на Призрак – прекрасная, неподвижная и такая таинственная….
И Ястреб, реющий в небе, подхватит песнь, и вспыхнет тотчас небо тысячами огней, и прочертит темный небосклон огненным росчерком падающая звезда …
Песнь стихий Неба и Света, Земли и Воды достигнет слуха людей – всех людей, что смотрят на звезды в эту ночь. И поднимутся головы, и простятся обиды, старые и забытые, и новые, кипящие болью, на глаза навернутся невольные слезы …
Они простят все – лишь предательство не может быть прощено.

Возможно, люди увидят их, если всмотрятся в Ночь чуть внимательнее – огненнокрылую птицу и белоснежного Единорога, яркий свет в непроглядной ночи. Глаз Ястреба сверкает ярче звездного пламени, он полон ярости и гнева, но глаза Единорога лишь печальны, в ее взгляде скользит печаль и скорбь – и ничего более не заметят непосвященные в прекрасных изумрудных зрачках;

Они уйдут, и погаснет свеча, на краткий миг осветившая ночь. И люди забудут чудесное видение чистой, девственной красоты – ссоры вновь сотрясут их жизнь, но теперь некому будет помочь им простить друг друга и указать на ошибки – вольные или невольные – ибо Единорог больше не вернется в этот мир, где живут обман и неверие, где принято лгать всем – даже себе самому, где честность и доверие не стоят и гроша, где в душах людей живут холод и мрак, а в сердцах – лишь пустота и безверие … Единорог уйдет, и сверкнет крылами Ястреб – ее взгляд в последний раз скользнет по этой земле, и гордая птица взовьется ввысь – навстречу солнцу, наперекор Судьбе.

Они уйдут, а в мире наступит вечная Ночь …

... Он был неподвижен. Жили только его глаза, черные, пронзительные, как у ястреба.
Твой выбор?
Голос был высок и напряжен. Под деланным равнодушием скрывался жгучий интерес, готовый выплеснуться наружу.
Я согласна.
Странно как преобразилось его лицо. Прежнее его выражение было маской, которую он отбросил, сражу же, как мои слова слетели с губ. Внешне все осталось таким же, но линии ожили, они, как и его глаза, казались хищными, весь облик моего противника навевал страх и заставлял отступать, пятится, уходить от его взгляда. Я невольно подумала, то ли же чувствует безоружный человек, встретивший дикого тигра. Я понимала, что он намного сильнее, и стоит ему... "Не думай об этом!" - Я все же невольно опустила взгляд, продолжая, однако, следить за тенью человека. Тяжело было заставить сердце хоть немного замедлить ритм, а дыхание успокоится. Мысли метались, скакали, будто испуганные моим решением, и тяжело было поймать хоть одну.
Я плохо помню то, что последовало за этим. Будто танец, невероятно сложный и причудливый, словно музыка без слов, оставляющая в сердце щемящую пустоту. Предметы казались четкими и рельефными, краски - необычно яркими и пугающими. Моя тень, обычно незаметная, металась прямо перед глазами, быстро, как испуганный кролик, птицы кричали слишком громко и пронзительно, ветер старался сбить с ног. Противник был прямо передо мной, он двигался легко и изящно и без труда угадывал все мои действия. "Он действительно сильнее" - Обожгла мысль. Искры метались, постепенно угасая, но некоторое время мелькая между нами, и, хотя я не могла не обращать на них внимания, мой противник, казалось совсем их не замечал. Легчайшее движение его меча - я едва успела пригнуться, но плечо словно обожгло раскаленным угольком. Я постаралась не обращать ни на что внимания, вкладывая в это сражение все те знания, которые успела получить. У меня были хорошие учителя, и я была способной ученицей, но уровень боя, который вел мой противник, превосходил мое умение в несколько раз. Самое страшное - он не прикладывал никаких усилий к тому, что делал. Движения были отработаны до автоматизма, и он сражался так же спокойно, как и дышал. Все мои усилия, что-либо сделать не приносили никакого результата.
Ты будто бы сражаешься с тенью, заметил мой противник.
Я проигнорировала его сообщение внешне. Я не ответила на него, но мой мозг заработал быстрее. С Тенью? Он - тень. Контролируя свои мысли и движения, я только сейчас заметила, что подчиняюсь правилам, которые задает он. Мы не договаривались ни о чем - но сейчас, в ходе поединка, он без слов диктовал мне свои порядки.
Тень. Тень моего учителя стояла сейчас за мной. Легкий клинок, украшенный резьбой, был его работой, и в нем жила часть души создателя. Не об этом ли меня предупредил мой соперник?
Да! Тень - тень того, кто учил меня. Он бы хотел, что бы я победила. Он бы гордился своей первой ученицей. Могу ли я подвести его?
Нет! Шаг вперед, уворот. Парирование.
Нет! Я не подведу учителя. Легкий выпад. Противник улыбнулся, без труда уходя от моего удара.
Нет! я должна это сделать!
На его лице отразилось замешательство, когда тщательно построенная им схема была разрушена мной. Я срывала его планы, неожиданно атакуя и не давая ему возможности самому перейти в наступление. Я стала быстрее молнии, и клинок словно слился с ладонью, став кошачьим когтем, серебристым и грозным, продолжением моей руки, подчиняющимся моим чувствам и желаниям. Он был беспощаден.
Еще один выпад. Он был неожиданен и настолько резок, что застал моего противника врасплох. Он не успел ни увернуться, не парировать мой удар.
Именно в это мгновение я пришла в себя. Странное состояние, навеянное Его словами, развеялось. От жуткой усталости я едва не упала, но сумела осторожно присесть на траву. Голова кружилась, перед глазами все плыло. Руки дрожали, и клинок, зазвенев, выскользнул из ослабевших пальцев. Мне хотелось одного - спать.
Он присел рядом со мной. Мой соперник не устал так, как я, и, уверена, при продолжении поединка легко и свободно взял бы верх. Однако он признал мою победу - почему же?
Ты хоть понимаешь, ЧТО ты сделала? Я не ожидал.
Даже не открывая глаз, я видела, что он улыбается. Его улыбка была доброй и искренней.
Почему ты признаешь мою победу?
Потому что ты победила.
Я не смогу сейчас сражаться. Ты можешь. Ты легко победишь.
Сложно объяснить..., - Он покачал головой.
Я не смотрела на него, но внезапный страх, застигнувший меня, был подобен ледяной воде, пролившейся на меня. На мгновение я увидела внутреннюю сущность того, с кем я так спокойно разговаривала минуту назад.
Сложенные крылья, огромные, как паруса. Изящная, такая грозная, хотя и прекрасная, голова. Те самые черные, пронзительные глаза. Причина страха была вполне понятна.
Видение рассеялось, и я опять видела перед собой всего лишь человека. Я ахнула, обнаружив, что его правую кисть сплошь покрывают крупные алые капли. Мой последний удар все же достиг цели.
Он снова улыбнулся, обнаружив, что я смотрю на него. Небрежным движением он стряхнул капли крови на землю.
Видишь? Не думаю, что это сумел бы сделать даже твой учитель... Заживет за одну луну, - Успокоил он меня. - Ничего страшного, хотя, признаться, я обескуражен...
Я могу стать твоим учителем, - Внезапно предложил он, - Ты многого еще не знаешь...

- Идем, Вайс, идем! – люди тянули его за ошейник. Волк придушено рычал и рвался на волю. Его оттаскивали все дальше и дальше. Вайс завыл от невозможности противостоять силе человека. Сделав последний рывок, он без сил упал на снег. Адам прицепил поводок и потащил, приговаривая:
- Все будет хорошо, Вайс... Поживешь у нас... Салли будет рада тебя видеть... Ты ведь помнишь Салли?
Полуволк не двигался, продолжая скулить. По-щенячьи тонко и пронзительно. У Адама даже пробежал холодок по спине, но он справился с нахлынувшими чувствами и, подхватив Вайса на руки, побрел за санями...

- Как он, Адам?
- Наконец перестал метаться по клетке. А то все два дня пути, как заведенный. Не стоит на месте.
- А сейчас что делает?
- Просто лежит. По правде, это волнует меня намного больше. Он совсем ничего не ест.
- Попробуй еще раз, - матрос протянул миску с кашей Адаму и скрылся, кивнув на прощание. Адам осторожно приблизился к клетке и, открыв щеколду, поставил миску на пол. Волк наблюдал. Его мучили терзания. Он не понимал, почему дорогие люди покидают его. Почему, как только он начинает доверять человеку, его сразу бросают? Вайс не осозновал, что хозяин умер. Для него, он покинул его. И он знал, что это навсегда. Собачий ум, не склонный проводить аналогии и делать выводы, просто подтолкнул морду пса к еде. Адам ликовал:
- Ну вот, дружок, теперь с голоду не умрешь, - он потрепал его по загривку.
Вайс не хотел есть – он давился и снова набрасывался на еду, глотал через силу. Он чувствовал, что должен жить. Пока не знал зачем, но должен.
Тем временем, видя что Вайс приходит в норму, Адам решил прогулять его по палубе.
- Тебе полезен свежий воздух, - пробормотал он, затягивая на шее волка поводок...

- Вайс!! Вайс!!! Он прыгнул за борт! Поворачивай, сети!! – слышались голоса, и народ приник к корме.
Маленькая волчья фигурка борахталась в воде, то и дело уходя вниз и выныривая снова.
- Вы уверены, сэр? Это ведь просто собака? – раздался неуверенный голос матроса.
- Это не просто собака. Если бы он был просто собакой, он никогда бы не прыгнул.
...Идя по палубе, Вайса не покидало ощущение пустоты. Он помнил все моменты, проведенные наедине с хозяином. Его руки, голос и то, как он гулял с ним. Здесь. Волк сел на палубе, глядя на гигантские волны, разбивающиеся о корму корабля. Чуткий нос подсказывал, направление берега, хотя он давно уже скрылся за серым горизонтом. Он ждал. Ему хотелось к хозяину. Туда, где среди льдов, обрело последнее пристанище его тело. Ему хотелось снова уткнуться носом в его руку. Снова быть рядом, согревая теплом своего тела. Он не понимал, почему его оттуда забрали – он ведь мог, мог спасти его!! Волк бы просто лег рядом и отогрел Сэма, он ведь был такой холодный... Очередная волна разбилась о корму, окатив ледяными брызгами. Вайс невольно подался назад, но тут же вернулся на прежнее место. Он не сомневался – все уже было решено. Он просто ждал. Адам собирался прикурить, по волк с огромной силой выдернул у него поводок. Прежде, чем Адам успел схватить ускользающую цепь, тело собаки скрылось в волнах....
- Сеть, скорее!! Он захлебнется!!!
Десятки сетей летели в ледяную пустыню моря, но не могли достать то волка. Задыхаясь и теряя от холода сознание, он упрямо греб лапами в сторону суши. Волны то и дело накрывали с головой и каждый раз он боялся, что не сможет выплыть. Но он боролся. Вайсу не было страшно умереть – ему было страшно бросить хозяина. По его мнению, его предали, оставив замерзать во льдах. Он должен, просто должен найти и согреть его!!! Решимость гнала его вперед, заставляя снова и снова цепляться за жизнь ослабевающими лапами.
- Сэр, нам до него не достать. Сожалею. Его уже не спасти – даже если мы пойдем в догонку, его затащит волнами под корабль. Но даже если нам удастся его вытащить – он умрет от переохлаждения. Самое большое через полчаса. Мне жаль.
Адам не слышал этого. Он сам прекрасно знал все. Еще тогда, когда оттаскивал от Сэма за ошейник. Он знал. Адам в последний раз взглянул на исчезающую фигуру Вайса в водах Северного океана и покинул палубу...

А мну опять чуть-чуть попозорится)) Это был сон, который меня шокировал. Я его литературно описала:

Свет ослеплял. Может быть, дело было даже не в том, что он был слишком ярким, но мои глаза болели и слезились, когда я пыталась следить за дорогой, а искристый снег только усугублял мое положение. Я слишком долго не видела его вообще, и теперь пришел черед расплаты. Я слишком долго болела, даже сейчас я не была здорова, но ждать больше мы не могли. Преследователи вышли на наш след, и наш вождь принял решение отступать. Мы оседлали коней и снялись с места долгой стоянки, хотя отряд не получил должного отдыха – некоторые едва держались в седле и из последних сил боролись со сном. А мне, кроме всего прочего, приходилось противостоять еще и болезни, настигшей меня пару недель назад.
Мой конь Черная Стрела был хорошо обучен. Оправдывая свое имя, он скакал невероятно быстро и легко, и, хотя его шаг не был тряским, сохранять равновесие становилось все труднее. А уж когда конь взвился в воздух, легко перемахивая через поваленное дерево, я едва не упала с его спины, лишь чудом успев обхватить гладкую шею зверя. Черная стрела недоуменно всхрапнул, замедляя шаг – он ощутил, что что-то не так, неправильно. Блестящий взгляд животного, брошенный через плечо, был тревожен. На месте ли пассажир? Убедившись, что все в порядке, он снова набрал скорость, и мне ничего не оставалось, как пригнуться к его спине и ухватиться покрепче за поводья.
Я не запоминала дороги. Мимолетные взгляды из-под опущенных ресниц причиняли глазам боль, а того, что я видела, не хватало для того, что бы понять, где я нахожусь. Точно могу сказать лишь одно - становилась все прохладнее, и землю укрывал плотный снежный покров. Мягкий, как одеяло, и холодный, как ледяной наст.
Несколько часов, проведенных верхом, окончательно измотали отряд. Но остановиться мы не могли – наши враги, будто гончие, шли по нашим следам.
В очередной раз, едва не упав на землю, я почувствовала, что Черная Стрела остановился. Он нервно прядал ушами, желая снова отдаться стремительному бегу, но что-то не пускало его. Кто-то не пускал его – я видела силуэт человека верхом на коне на расстоянии вытянутой руки от меня. Поводья Стрелы были крепко зажаты в его ладони.
- Что с тобой, девочка? Что с тобой произошло?
Его голос был полон отчаяния. Он понимал, что остановится – значит погибнуть, но не хотел, что бы еще одна жизнь была загублена по его вине. Но одна или несколько… Он тряхнул головой. Черные волосы, необыкновенно длинные для мужчины, свободно рассыпались по плечам.
- Глазг повезет двоих. – Это было сказано уже не мне. Просто констатация факта. Но за внешней невозмутимостью, я видела, скрывается боль, такая сильная, что ему приходилось прилагать огромные усилия, что бы удержаться от крика. Он чуть прикрыл глаза, справляясь с собственной слабостью, и протянул мне руку. Я приняла его поддержку, и через несколько минут уже сидела на коне впереди него. Одобрительный кивок, резкий свист. Глазг взметнул снежные брызги и звонко заржал, снова получив возможность скакать, ничем не сдерживаемый. Наше путешествие продолжалось.
Глазг был сильным и выносливым конем. Он ничуть не устал, напротив. Легко вырвавшись вперед, он возглавил отряд, он заржал, весело и свободно, но всадник не мог разделить радости зверя. Он нахмурился, сжал поводья так, что побелели костяшки пальцев, но не стал останавливать бег коня. Время еще не пришло.
На бешено несущемся, взмыленном животном Глазга догнал человек. Главный заместитель вождя, не переставая гнать Орикса, не позволяя ему сбавить шаг, умудрился прокричать ему сквозь завывание ветра:
- А Дух Ястреба тоже отстает. Дарах не выдержит…
- Рано останавливаться. – тихо, насколько это, возможно, ответил командир. И, не обращаясь ни к кому в частности, он прошептал:
- Только бы нам хватило сил пережить этот день…
Мы сделали привал лишь спустя несколько часов. К тому времени даже могучий Глазг едва не падал на землю от усталости, а Карри, Дарах и другие лошади послабее были вконец загнаны. В суровом молчание воины расседлали коней и обтерли пот с блестящей шерсти животных. Лошади, столь верно служившие им весь день, теперь отдыхали, поедая овес и запивая его свежей водой из ручья. После того, как их животные были устроены и накормлены, у людей осталось время для себя.
Лагерь был разбит необычайно быстро. Весело запылал костер, в который добавляли все новые и новые ветки, палатки были развернуты и установлены. И было в отряде лишь 3 человека, не занимающиеся общей работой…
-Кажется, мы не сможем двинутся дальше на раасвете. Проклятые Шейеры! – Килл нервно ходила взад и вперед, не скрывая своего волнения. – Командир… – Нерешительно добавила она.
- Брось. Ты мой друг. Не нужно титулов…
-… Нам нужно попасть в Аркил. Но нормальной дороги туда нет. По крайней мере прямой. А, отправившись обходным путем, ты не сможем избежать стычки с шейерами!
- Путь в Аркил – единственный из этой точки. Путь через горный перевал, -
Я нашла в себе силы ответить. Приподнявшись на локтях, я смотрела в их глаза. Мои собственные глаза блестели, как бриллианты. Они были изумрудными. «Стоп! Невозможно! Я не могу видеть их сейчас». Я отвела взгляд, но продолжала видеть горящие зеленью огней зрачки. «Я просто устала.» Вздохнув, я осторожно опустилось на свое ложе, и через мгновение меня уже поглотил сон.
Это был кошмар, лихорадочный бред, и даже во сне я не могла укрыться от огня, казалось, яростно терзающего мое тело... Везде, везде… Ярость, она поглотила меня. Вокруг блестели молнии, освещая мрачный пейзаж – выжженная степь до самого горизонта…
И сквозь сон до меня то и дело долетали обрывки разговора…
- … Смешать кровь. Вы видите другой выход?
Кто-то осторожно прикоснулся к моей руке. Кожа была необычайно холодна.
- Смерть? Возможно. Ты рискуешь.
- Если не рисковать … Она умрет все равно.
Я слышала, как мои спутники ходят, нервно, порывисто. Кто-то кричал, собирая тех, кто отошел.
Я снова ощутила прикосновение к своему плечу и содрогнулась от холода пальцев человека. Его голос доходил до истерзанного сознание неполно, отрывочно:
- Девочка, есть один шаг. Он покажется тебе бессмысленным, опасным... Возможно. Моя кровь очень сильна. Ни один человек не может иметь столь сильную кровь. Ни один. Всего несколько капель легко победят твою болезнь, при условии, что у тебя хватит сил справится с ними. Ты, возможно, даже ничего не почувствуешь. Но если ты недостаточно подготовлена и не сможешь оказать сопротивление, ты погибнешь. Решение принимать тебе.
Он ждал ответа, но я не могла его дать. Сон снова поглотил меня – или, может, это был обморок? Я не помню ничего, кроме липкого страха и зияющей пустоты.
Похоже, я недолго была без сознания. Пробуждение было тяжелым, мучительным – мне не хватало воздуха, и было холодно, так холодно… Я как пловец, выныривающий на поверхность после глубокого, очень долгого погружения, была совершенно обессилена.
- Вставай, вставай, девочка….
Кажется, он не замечал, что говорит вслух. А может быть, не он говорит, а мне это только мерещится?
Его рука поддерживала меня, не давая упасть. Она была крепкой и сильной, а голос человека – мягким и спокойным. Я рискнула открыть глаза.
Поляна у костра. Я стою на траве, она щекочет босые ноги и охлаждает разгоряченную кожу. Травяные стебли высоки, они достают мне почти до колена.
Оглядываюсь вокруг. Меня окружает плотное кольцо людей, все взгляды направлены на меня. У них черные, бездонные, как колодцы глаза. Они пугают неизвестностью. И лишь у одной девушки глаза имеют другой оттенок. Я вздрагиваю, когда ее взгляд касается меня. Изумруд глаз, он настолько пугающ! Он слишком ярок…Что бы оценить все это, потребовалось несколько секунд. После способность здраво мыслить снова вернулась ко мне, и я обратила внимание на человека, который опустился на одно колено перед огнем, совсем рядом со мной. Он был полностью сосредоточен на своих мыслях, не обращая внимание ни на что вокруг. Я видела, как он аккуратно вытащил из ножен маленький, изящный кинжал, выкованный из совершенного незнакомого мне металла – да и металла ли? Он матово блестел под лучами солнца, но оставался черным, как сама ночь.
- Не смотри. – Прошептал человек, поддерживающий меня. – Пока не надо.
« Не смотреть?» - Ярость волной поднялась из глубин души и смыла прочь рассудок Теперь я уже не могла оторвать взгляда от гибельного острия , даже если б это было жизненно необходимо! Смертоносное лезвие притягивало взор, но пугало…
Страх – огонь смерти. Мне страшно, так страшно. Кто я есть, и кем была?
Эмоции смешались в моей душе, из горла вырвался страшный крик. Судорога бросила меня на землю, а сил, что бы встать, не оставалось.
Я осталась одна, совсем одна…
В этот момент я весь мир готова была записать во враги! Я могда пойти одна против всех, служа лишь…
Вечность! Я готова. Моя сила – твоя. моя удача – твоя! Моя жизнь – твоя!
Прими клятву верности, Вечность, но не губи меня, прошу… Вечность, я так хочу жить…
- Успокойся, девочка. Успокойся, - Моей кожи коснулась чья-то рука. Теплая… Живая. – Лунная сталь умеет отличать друзей от врагов.
Я открыла глаза что бы тут же вновь их закрыть.
Круг сомкнулся. Костер бросал кровавые блики на лица воинов. Лица… Страшные. Глаза черные…Мертвые глаза. Вечность…
Кинжал резко пропорол кожу на запястье резкой руки. Удар был нанесен так быстро и умело, что я не успела ничего предпринять.
Странно: боли нет. А крови много… Слишком много. Он знал свое дело…
Кровь была ярко-алая, капли текли по руке, щекоча кожу. А чуть выше кровь отливала пурпуром, светилась… Чужая кровь, отданная добровольно. Она смешивалась с моей и мгновенно сворачивалась, засыхая бурой корочкой на месте пореза.
Волна жара прошла по всему телу… Я потеряла сознание.
…. Огонь! Он был везде, он пылал вокруг меня, обволакивая сплошным покрывалом, дышал в лицо нестерпимым жаром, касался рук и волос и обжигал… Дышать все трудней и труднее… Странно: дыма нет….
…Должен же быть выход! Я найду его, если он есть, я найду его!
Ступила шаг, и привычные ощущения взбунтовались, отказываясь верить в реальность. Как плохо, когда ты не знаешь, с чем столкнулся…
Моя босая нога ступила на горячий лед. Другого сравнения у меня не нашлось. Поверхность была скользкой и горячей…. Оплавленная земля.Огонь был разрушительной силы, он буйствовал, похоже, совсем недолго, но этого хватило… Что бы навсегда убить землю и все живое на ней….
… Выхода нет. Огонь везде, он всюду, и нет от него спасения…
Я не видела этого, я не могла этого видеть, но тот самый человек, лидер отряда, взял меня за руку. Рука была горячей,слишком горячей,и он знал, какая борьба идет сейчас в моей душе – борьба за жизнь….
… Он появился внезапно, шагнул ко мне, раздвигая огонь. Он не скользил на оплавленной поверхности, он не чувствовал жара либо не замечал его. Он улыбался,протягивая мне руку.
Я ,не раздумывая, приняла помощь…
Молнии, дождьь, ветер… Пустыня и раскаленный жар. И боль, нестерпимая боль…
И свет… Свет … Впереди.
Я очнулась, лежа на земле, чувствуя мягкую траву под руками. Роса покрывала ее, она холодила мою разгоряченную кожу. Неужели мне померещились снега, померещился холод? Возможно. Я не знала…
Весело горел костер, посылая уставшим людям потоки тепла. Тепла, не жара – теперь мне хорошо была видна разница.
Боль и слабость не оставили меня, напротив… Но кое-что изменилось. Боль я теперь ощущала болью заживающей раны, а слабость была приятной слабостью уставшего – но не больного – человека. Та слабость, которую может снять сон. Обычный сон…
Едва подумав так, я заснула. Впервые за долгие дни сон был спокойным… Не приходили кошмары, огонь не врывался в спокойное видение и не будил меня…..
Но все-таки что-то смутно тревожило меня… Человек, который помог мне… Ведь я знала его… Я знала… Знала кто он…

Страшный сон тревожил Тома, унося его в воспоминаниях в тот ужасный последний день на крайнем севере. Он невольно вздрогнул во сне и застонал, перевернувшись на другой бок. Картины вновь и вновь вставали перед глазами: потухающий костер, десятки, а может сотни ненасытных горящих глаз, абсолютное нежелание жить и смертельная усталость. С того момента прошло больше года, но видения тревожили его каждую ночь. Он сидел, закутавшись в одеяло, и с безразличием уставшего от борьбы за жизнь человека наблюдал, как круг волков смыкается, подходя все ближе и ближе, шаг за шагом. Внезапно ото всех отделилась высокая тень. Том смотрел во все глаза. Когда фигура поравнялась с ним, он понял, что это не волк, а скорее собака. Она ужасно исхудала: ребра были как стиральная доска, живот поджался к самому позвоночнику, а в глазах была такая невыразимая боль, что Том сжался еще сильнее в предвкушении смерти. Но собака не спешила нападать. Она медленно изучала человека, как будто присматривая лучшую часть себе на ужин. «Это не обычная собака, - подумал Том. – Скорее всего, она уже долгое время живет с волками, раз приобрела их повадки». Но собака все равно тосковала. Возможно, в воспоминаниях уже не осталось человеческих ласк и еды, которую не надо добывать. Но инстинкт домашнего зверя подсказывал, что ей опасаться нечего. Люди по-прежнему видели в ней не дикого зверя, а друга. Она часто забегала в поселения, кормилась с другими псами, приносила еду своей стае. Это не было обдумано, она не мыслила, как именно это делать. Голод гнал ее к пище, а принять ее из рук людей намного безопаснее, чем гоняться весь день по лесу. Она продолжала разглядывать человека с настороженным любопытством, не зная, можно ли доверить ему самое дорогое в ее жизни. Том уже не чувствовал окоченевших конечностей и просто ждал скорого конца. Тут что-то мягкое и теплое ткнулось ему в ладонь. Он приоткрыл глаза и увидел у себя на коленях пищащий комок белой шерсти. Стая стремительно покидала место его ночлега. Некоторые оборачивались, с жадностью изучая его фигуру и нежное горло, в которое так приятно было бы впиться зубами. Но собака с рычанием гнала их дальше. Том наконец смог разлепить покрытые инеем ресницы и разглядеть, что комок является новорожденным щенком. Ему было не больше двух-трех недель. Он непрерывно пищал и вертелся на руках. Том нежно обнял малыша и укрыл одеялом. В тепле щенок успокоился и мгновенно засопел...
Том снова вздрогнул и открыл глаза. Он приподнялся на локте и вгляделся в темные очертания зверя на подстилке у стены. Вайс насторожил уши и приподнял голову.
- Вайс... – тихо позвал Том и призывно протянул руку. Мокрый нос полуволка уткнулся ему в ладонь совсем как год назад. С того времени Вайс сильно возмужал. С каждым дням он все меньше и меньше походил на собаку. Могучие плечи и сильный позвоночник, стоящие торчком большие уши и свалянная шерсть, приобретшая со временем серый оттенок. В нем не было ничего от рыжеватой беспородной матери. Вероятно, Вайс пошел в отца – потомственного северного волка.

Утро было холодное и неприветливое, на первый взгляд. Ранний март. Солнца не было видно из-за голубоватой дымки, окутавшей небо, и туман стелился низко, проникая своими пушистыми невесомыми струями в каждую щель просыпающегося мира.
Он потянулся, с наслаждением разминая упругие мышцы, зевнул во всю пасть, показывая ряды крепких зубов, от одного вида которых у многих холодела кровь, и цепенели суставы. Встряхнувшись, он направился привычной дорогой к ручью, и его серебристая с черным подпалом шерсть бросала редкие отблески, попадая в пробивающиеся сквозь туман лучи света.
Еще по дороге он ощутил легкое волнение. Оно взялось ниоткуда, где-то глубоко в желудке, но это не был привычный голодный спазм, или пульсирующий сигнал об опасности. Это было смутное ощущение новизны, чего-то не встречавшегося ему ранее. Вспомнив навсегда заученные уроки своей матери, он мгновенно замер и стал ловить еле заметные сигналы, поступающие из окружающей местности. Нет. Всё было спокойно, утро - как и многие предыдущие, те же привычные запахи, но что-то было не так, что-то было совсем по-другому.
Продолжая размышлять об этом, он спустился к зарослям можжевельника, опутавшим своими мохнатыми ручищами весь склон и, найдя, знакомый лаз в их чаще на полусогнутых лапах пробрался к самому берегу широкого извилистого ручья, служившего водопоем многим жителям здешних мест. Настороженно оглянувшись, он наклонил крупную, но, при этом, изящную голову и стал жадно лакать прохладную, дымящуюся утренним туманом воду, время, от времени останавливаясь и прислушиваясь. Утолив жажду, он слегка расслабился и позволил себе насладиться этим ощущением, подумав, что нет ничего вкуснее чистой, прохладной воды горного ручья.
Подняв голову, он замер в неестественной позе, прервав на вздохе дыхание и даже шерсть перестала шевелится под слабыми порывами утреннего ветра.
На другой стороне ручья, прямо напротив, стояла молодая Косуля и внимательно смотрела на него.
Инстинкт, тысячелетиями управлявший волчьей жизнью, оттачивая и совершенствуя мастерство и навыки выживания, голод, мгновенно взвывший тупой болью на дне пустого желудка, многократные и порой жестокие уроки матери-волчицы, всё это мгновенно хлынуло в его сознание и крепко схватило нити управления всем его мускулистым поджарым телом. Обильно наполнившая пасть слюна обрела этот, ни с чем не сравнимый вкус, который можно ощутить только в одно мгновение - последнее мгновение перед прыжком на шею жертвы.
Но ничего не случилось, не случилось то, что просто обязано было случиться, просто не могло быть по-другому. Их разделяли какие-то несчастные пол прыжка, но Волк, молодой голодный Волк не двинулся с места. Наверно он не сразу и понял, что именно поразило его в тот момент больше всего, но когда понял, пожалел об этом, потому что не знал что с этим делать.
Косуля была, как все в этих местах: коричневато - рыжая шкурка с размытыми пятнами, тонкая шея, такие же тонкие, несуразно - бесформенные, длинные ноги, маленькая мордочка с большими, круглыми, вечно испуганными глазищами… Стоп! Вот оно! Только теперь он понял, что заставило отступить тысячелетний инстинкт охотника. В широко открытых глазах юного создания, по всем признакам, явившегося в этот мир с одной целью - рано или поздно стать пищей для более сильного и ловкого хищника, было всё: любопытство, восторженная наивность, лукавая весёлость, в них не было одного - страха! Его не было совсем, его как будто вообще никогда не существовало, он был незнаком ни этой трепетной душонке, ни этому тщедушному тельцу.
«Укусите меня, что б я проснулся» - это была первая более-менее осознанная мысль в его слегка затуманенной голове. Он впервые, с того времени как покинул стаю, пожалел, что выбрал путь Волка-одиночки. Впервые ему захотелось попросить у кого-то помощи или хотя бы совета. Он не знал, сколько прошло времени, и не предполагал, сколько может пройти ещё, прежде чем он решит, что ему делать дальше, но в этот момент Косуля сощурила слегка раскосые глаза, несуразно дёрнула одним ухом, словно отгоняла назойливых москитов и улыбнулась приветливой, искренней, наивной, как всё её существо улыбкой:
- Доброе утро! Вы видимо не здешний? Я подошла так тихо, пока вы пили воду, я вас не напугала? Если напугала, то извините, я не хотела.
Волк наклонил голову, делая вид, что разглядывает свою левую лапу. «Ну, знаете! Это уже не смешно! Или мне кто-то немедленно объяснит, что происходит, или….», но он не мог придумать что «или». О той ситуации, в которую он попал, ему не рассказывали ни мудрые матёрые вожаки в стае, ни, самому инстинкту - великому богу и покровителю свободных охотников – ничего, похоже, об этом не было известно. Что бы как-то протянуть время и заодно прочистить пересохшее от удивления горло, он издал звук, смутно напоминающий хриплый кашель с одновременным горловым рыком. Даже не вздрогнув, косуля продолжала улыбаться, тактично ожидая ответа на свой вопрос.
- Я здешний - выдавил он, наконец, и удивился, услышав свой непривычно-глубокий и даже мелодичный голос.
- Странно, я вас никогда раньше не встречала здесь - удивилась Косуля - я бы вас запомнила.
«Да уж, поверь!» - подумал Волк, но промолчал, продолжая разглядывать свои мощные лапы, наблюдая краем глаза за каждым движением новой знакомой.
Знакомая тем временем, подошла ближе к воде и, изящно выгнув тонкую шею, неторопливо и с наслаждением принялась утолять жажду. Волк смотрел на её живое пульсирующее горло и, с изумлением обнаружил в себе отсутствие каких-либо признаков охотничьего порыва. Он огляделся вокруг и вновь, уже второй раз за утро, ему смутно почудилось, что вокруг что-то изменилось, что-то еле уловимое, но очень существенно меняющее весь уклад, весь образ окружающей действительности. И снова мысль о том, что всё это ему снится, показалась самым правдоподобным объяснением происходящих с ним событий. Он решил, что надо выяснить это немедленно. В конце концов, Волк он или нет? Не пристало грозному одинокому хищнику, наводящему ужас на всех местных обитателей, находиться в полном неведении, относительно собственного состояния, к тому же на своей территории.
Он плотно стал на все лапы, напрягся и издал воинственный рык, оскалив клыки и грозно нахмурив брови. Косуля подняла голову и посмотрела на него с удивлением и любопытством.
- Ты простудился? - спросила она, с искренним волнением и заботой в голосе - тогда тебе лучше не пить холодную воду.
«Ну, хватит!» - подумал Волк. Сделав решительный шаг вперёд, он наклонил голову, прижал уши, слегка взъерошил шерсть на загривке и спросил прямо и просто, глядя на косулю немигающим взглядом своих выразительных тёмно-зелёных глаз:
- Почему ты не боишься меня?- эхо разнеслось по оврагу, пролетело над зарослями и, отразившись от противоположного края холма, наполнило всё вокруг устрашающей тишиной.
- Не знаю, - спокойно и чуть удивленно ответила Косуля - а зачем?
- Ты знаешь, КТО Я?- с выразительным акцентом на последних словах выкрикнул волк, которого уже всерьёз начала раздражать сложившаяся ситуация.
- Знаю – всё так же спокойно, но чуть более серьёзно ответила Косуля - ты Волк
- А ты понимаешь, сколько раз я уже мог разорвать тебя на куски?
- Но, почему же тогда ты этого не сделал? - спросила Косуля, так, словно вопрос не касался её жизни и смерти.
- Может, ты мне ответишь на это? - сказал, после короткой паузы Волк, и удивился своему вопросу, который сам собой вырвался из его пасти.
Косуля слегка наклонила голову набок и сделала несколько шагов вдоль берега ручья. Волку показалось, что она при этом слегка улыбнулась.
- Я могу ответить, но я хочу, что бы ты понял сам, это важно для тебя, - ответила Косуля и посмотрела на Волка глубоким, умным взглядом.
Волк почему-то сразу успокоился и сел на влажную от росы траву. Прошла тревога. Прошло это мучительное состояние, когда нужно принимать решение, но все, знакомые в таких случаях действия кажутся тебе неправильными, неуместными, а как нужно поступить ты не знаешь. Этот неожиданно мудрый взгляд совсем ещё молодого животного, оказался вдруг таким обнадёживающим и вселяющим уверенность. Сейчас. Сейчас всё станет ясно. Сейчас всё образуется и станет на свои места. И Волк ответил первое, что пришло ему на ум, и приходило не раз за это необычное утро:
- Я сплю? - робкая надежда прозвучала в его голосе – это просто сон, да?
В уголках глаз Косули запаутинились морщинки и на мгновение блеснули лукавые искорки.
- Ну, можно сказать и так, для тебя это видимо сон – она смотрела на него немного иронично, но вполне серьёзно.
- Что значит «для меня», а для тебя это что? И вообще можно или спать или не спать – третьего не бывает, во всяком случае, пока ты жив!
- Почему ты так в этом уверен? Просто тебе не знакомы эти твои «третьи», но это не значит, что их не бывает. Вспомни, когда ты утром спускался к ручью, ты разве не был уверен, что это не сон? А теперь ты почти уверен, что это сон. Ты только что оглянулся вокруг, а потом посмотрел на себя, что бы убедится, что это ты, и ты себя чувствуешь живым и реальным, и природа вокруг такая же, как была поздно ночью, когда ты ложился спать. Всё как прежде, только Косули вдруг перестали бояться Волков, да и тебе, признайся, не очень-то хочется меня съесть, так, скорее, по привычке. Просто потому, что ты не знаешь, что этого можно не делать.
- А зачем мне знать, «что этого можно не делать»? Я и не хочу этого знать, я знаю, что это можно, и даже просто необходимо делать! Делать, что бы жить! А я хочу жить! Я просто хочу понять, почему ты меня не боишься, а как только пойму, сразу съем!
- Прекрасно! А как ты себя сейчас чувствуешь? - спросила Косуля с едва прикрытой иронией в голосе.
- Замечательно,- ответил Волк – даже лучше, чем обычно!
- Угу, значит, ты не умираешь, не болеешь, нет недомогания, и даже голод пропал? Тогда зачем тебе убивать меня? Ведь Волки не убивают ради убийства, только что бы ни умереть с голоду или защитить себя или свою семью? Надеюсь, ты не видишь во мне угрозу для своей жизни? – теперь она уже не скрывала иронию, и улыбнулась широко и искренне.
«Ну вот, - подумал Волк, внимательно разглядывая сломанный три дня назад коготь, - живёшь себе, учишься охотиться, прятаться от врагов, маскироваться, подкарауливать добычу, мало спишь, почти не ешь и только, казалось бы, начал плотно стоять на всех лапах – на тебе! Появляется какая-то больно умная Косуля и вместо того, что бы разделить со мной завтрак, начинает мне рассказывать, что я и сплю и не сплю, хочу есть и не хочу, и вообще могу прожить, не убивая никого и быть здоров и счастлив! Приехали!»
Но что-то не давало ему покоя, что-то подсказывало, что не всё так просто и он не спрячет за этой напускной иронией, свой неожиданно возникший, безумный интерес ко всему происходящему. Он чувствовал, что что-то может открыться ему, что-то очень значимое, что может изменить всю его нелёгкую волчью жизнь. Старый верный инстинкт, никогда не подводивший ни одного Волка в мире, подсказывал ему и теперь как нужно действовать. И он, поборов смущение и уняв гордыню, расправил свои крепкие плечи, поднял голову, как он всегда поднимал её, решительно идя навстречу любой опасности, и взглянул прямо в глаза, терпеливо ожидавшей его Косуле. Всем своим видом он показывал, что готов слушать её, до тех пор, пока не узнает и не поймёт всё, что ему суждено было узнать и понять.
Мудрая Косуля без слов поняла его готовность. Она грациозно развернулась и неторопливо двинулась вдоль ручья. Легко перемахнув ручей, Волк оказался рядом и последовал за ней практически вплотную. Некоторое время они шли молча, и Волк привыкал к новому ощущению резкого запаха живой плоти и полного отсутствия при этом желания на неё бросится. Голода тоже он не чувствовал несмотря на то что ел последний раз более двух дней назад. Борясь с желанием поскорее услышать нечто особенное, он собрал всю свою волю и двигался развязной поступью, делая вид, что это для него обычная прогулка.
Наконец Косуля нарушила это бесконечное молчание. Глубоко с шумом втянув через ноздри воздух, она с облегчением выдохнула и спросила:
- Когда последний раз ты слышал такой восхитительный запах, скажи мне?

Добавлено (2007-08-09, 14:38)
---------------------------------------------
Машинально повторив за Косулей глубокий вдох, Волк ощутил всю гамму неповторимых ароматов, которые, несмотря на уникальность каждого, сливались в гармоничную смесь, вызывая прилив радости и жизненных сил. Со стыдом и удивлением он понял что никогда раньше не испытывал такого чувства хотя мог поклясться что все эти запахи были ему прекрасно знакомы по отдельности и он мог учуять любой из них на расстоянии многих километров.
- Разве можно всё это испытать во сне? – продолжала Косуля – и вообще тебе часто снятся сны?
- Не знаю, часто снится охота, иногда мать, отец или, как я в детстве играл со своими братьями, но это всегда длится недолго и обрывается на середине, а сейчас всё как будто наяву, но всё равно мне кажется, что это сон - задумчиво ответил Волк.
- Почему? – не унималась Косуля.
- Потому что так не бывает - уверенно и чётко произнёс Волк – того, что сейчас происходит, не может быть!
- Но ведь это есть, это происходит! Дотронься до меня, и ты поймешь, что я живая!- сказала, останавливаясь, Косуля.
Немного поколебавшись, Волк остановился рядом и, приподняв переднюю лапу, легонько провёл ей по изящной ноге своей спутницы. Сомнений не было. Появилось только ещё больше вопросов. Слегка улыбнувшись, Косуля продолжила свой путь, и Волк послушно последовал за ней.
- Я понимаю, что сейчас с тобой происходит. Твоя голова раскалывается от мыслей, а в душе смятение чувств. Ты хочешь ответы, причем все и сразу ты хочешь во всем разобраться, что бы держать это под контролем. Потому что ты Волк! И ты не можешь иначе. Много веков подряд жизнь учила вас Волков выживать в этом сложном и плохо объяснимом мире. На вас охотились, вас считали ночными демонами, оборотнями, посланниками сил зла, пособниками сатаны. Вам всегда приходилось прятаться от людей и воевать с себе подобными за кусок мяса, за самку, за территорию. И всё это время доказывать всем и себе самим, что вы просто хотите жить свободно на исконно принадлежащих вам землях. Вы стали бесстрашными и сильными, жестокими и непримиримыми и готовы в любое мгновение отдать жизнь за свои идеалы и ценности. Вы горды и никогда не просите помощи. Все, что вы просите у этого мира – что бы вам не мешали жить!
Волк слушал и боялся даже дышать, что б не прервать Косулю. Он понял, что она знает о нём больше чем он сам о себе. Перед его взором проносились картины детства, на которых старые, видавшие виды Волки рассказывали глупым Волчатам легенды и предания об их волчьей жизни, передаваемые из поколенья в поколение. Всё было именно так, всегда, и он был уверен, что так всегда и будет, не может быть по-другому. Это их судьба, их рок, их жизнь. И ничто на свете не может изменить этот сложившийся веками уклад.
Как будто прочитав его мысли, Косуля вдруг оборвала себя на полуслове и спросила:
- Ты думаешь, не может быть по-другому? Оглянись вокруг! Разве не то же ты видишь, что всегда разве не те же звуки и запахи тебя окружают? Но ведь всё не так, всё совсем не так. И, скажи мне, разве тебе плохо?
- Нет мне хорошо – сказал Волк – и теперь я точно знаю, что это скоро закончится. Я не могу это объяснить себе, но знаю, что я проснусь, и всё будет по старому. Даже самые реальные сны всегда заканчиваются.
- А что такое сон? Что ты знаешь о снах? Может, во сне ты не просто отдыхаешь и набираешься сил, наблюдая иногда бессвязные картинки, где перемешано прошлое настоящее и какая-то твоя фантазия? А вдруг во сне мы способны перемещаться в другие миры, где всё по-другому все, так, как нам бы хотелось? Миры, в которых мы - настоящие, такие, какими мы хотим быть на самом деле. И что если эти миры реально существуют?
- Ты хочешь сказать Косуля, что я сейчас попал в один из таких миров? Прекрасно! Теперь, когда я вернусь назад, мне будет ещё хуже, потому что я видел, как бывает здесь. Тому, кто помог мне сюда попасть передай от меня большой привет, и посоветуй ему, кто бы он ни был, в том моём реальном мире никогда не попадаться мне на глаза!
- ..…!!!!!- Косуля звонко топнула копытом о камень и выругалась, так что волк на мгновение замер приоткрыв от изумления пасть - Ну почему, почему вы, Волки такие самоуверенные пессимисты!!!
- Увы, моя парнокопытная подруга, мы реалисты. Ты сама рассказывала, как долго, тщательно и профессионально жизнь делала из нас то, что мы теперь есть. Так чего же ты хочешь от нас? Я всего лишь Волк и, ты знаешь, нисколько не жалею об этом. Я такой, какой есть. И глядя на весь этот прекрасный сказочный мирок вокруг нас, я думаю, о том, что всё это, не задумываясь, променял бы на один единственный миг. Тот миг, когда после изматывающей погони с кровоточащими, не зажившими после последней битвы ранами, твои клыки врезаются в живую плоть и горячая сочная кровь пульсируя, хлещет тебе в горло и вместе с ней сама жизнь наполняет тебя силами для новых битв и сражений за своё право на свободу.
- Да, да. Всё это так, мой милый воин. Там, где ты живёшь, это самый великий момент для тебя. И он оправдан самой твоей жизнью. Я и не пыталась спорить с тобой. Я лишь хочу сказать тебе, что можно получать наслаждение от жизни и оставаться самим собой без вражды, насилия и крови. Что можно найти другое применение твоей силе, ловкости, храбрости. И никому от этого не будет плохо, ни тебе, ни тем, кто мог бы стать твоей жертвой.
- Что-то припоминаю – теперь Волк не скрывал иронии – когда я был маленький, я слышал рассказы одного старого Волка. Его все считали сумасшедшим и относились к нему снисходительно. Видимо когда-то он был очень мудрым и уважаемым вожаком. Он рассказывал нам всякие забавные истории. Многие из них были про людей. О том, как люди верят в какого-то бога, и в то, что когда они умрут, то попадут в другой мир, где будет полно пищи, и там они будут жить в вечном блаженстве. Правда, место в этом мире надо было заслужить, я не помню уже как. Мы считали всё это выдумкой, фантазиями, но нам было забавно. Ты хочешь сказать, что и у Волков есть такой замечательный мир, в котором можно целый день греться на солнышке, не охотится и дружить с Косулями и людьми?
- Нет никакого мира Волков или мира людей, Косуль, Черепах и кого угодно – сказала Косуля и посмотрела задумчиво куда-то вверх – есть один необъятный и неповторимый мир, который существует вечно и способен меняться, как угодно.
- Кому угодно?
- Тому, кто обладает душой. А ей обладает абсолютно всё, что находится в этом мире.
- Что значит «всё»???
- То и значит, - улыбнулась Косуля – совсем ВСЁ! И животные, и люди и деревья, и даже вода и камень. Везде есть душа, потому что душа одна и она везде.
Волк остановился и присел в тени сосны, расщепленной ударом молнии. Он вдруг опять отчётливо вспомнил рассказы этого старого чудаковатого волка. Что-то похожее слышал он и от него. И ещё он вспомнил, как потихоньку посмеивался вместе с другими волчатами над этими глупостями, но, потом, свернувшись клубком в своём логове, долго не мог заснуть, размышляя над услышанным. Он считал, что уже забыл и этого старого Волка, и его рассказы и все, что случилось потом. А теперь встреча в этом странном месте, с ещё более странной Косулей, вновь вытянула все эти воспоминания из каких-то потайных уголков его памяти. Он уже понял, что теперь к нему вернётся всё, что он так долго и тщательно старался забыть, упрятать поглубже и никогда не доставать оттуда. Будто в подтверждение его мыслей Косуля вдруг спросила:
- А почему ты стал одиночкой? Ты ведь молодой и сильный, ты мог стать, со временем, вожаком стаи. Почему же ты выбрал такой нелёгкий путь?
Он уже ждал этого вопроса, ждал и надеялся, что вездесущая Косуля всё-таки не задаст его. Вопрос обжигал, как огонь. Отвечать не хотелось, и была надежда, что ещё удастся уйти от ответа, и он попытался это сделать:
- Ты же сама всё знаешь, зачем тебе мои ответы?
- Я говорила тебе вначале нашей беседы, что ответы нужны не мне, а тебе – тихо, но твёрдо сказала Косуля – на самом деле, ты говоришь сейчас не со мной, а с самим собой, просто я помогаю тебе задавать вопросы, которые обычно трудно задать себе, - она снова улыбнулась - Что, оказывается, храбрость нужна не только в схватке с соперником? Есть вещи пострашней ружей охотников?
Она лукаво посмотрела на Волка, слегка склонив голову набок, и засмеялась звонким, мелодичным и совершенно беззлобным смехом. В ответ он попытался изобразить некое подобие улыбки, больше, впрочем, похожей на несуразный оскал.
Он прекрасно помнил всё. Всё до мельчайших подробностей. Помнил даже запахи, сопровождавшие эти события. Он помнил свои подростковые мечты. Как он станет вожаком стаи, и будет вести на охоту своё свободное племя, будет учить премудростям охоты молодых Волков, оберегать Волчиц и охранять логово с Волчатами. И ещё этого старого Волка, которого все называли чокнутым и потихоньку посмеивались над ним, и который был его лучшим другом, и заменил ему отца, погибшего от подлого выстрела охотника. И ту, первую в его жизни голодную и холодную зиму, когда стая пустилась в скитания, в поисках новой территории. Гонимая людьми, с их огромными чудовищами, которые передвигались с ужасающим лязгом и скрежетом, сминая всё на своём пути. Он помнил как падали столетние сосны, жившие ещё в те времена, когда их род впервые ступил на эту землю, как от огня и дыма падало замертво всё живое, а кто успевал спастись в панике покидали обжитые места и устремлялись в неизвестность, в надежде сохранить жизнь своего племени. И тот день, навсегда изменивший его жизнь, он помнил так ясно, как будто это было вчера.

Добавлено (2007-08-09, 14:38)
---------------------------------------------
Снег валил без перерыва. Холодный февральский ветер дул, казалось, во все стороны одновременно, то и дело взметая спирали обжигающих, как раскалённые иглы, снежинок. Небо висело практически у самой земли своими густыми наполненными ледяной влагой облаками. Остатки стаи долго брели по узкой, извилистой тропе по самому краю глубокого ущелья в поисках ночлега. Наконец они нашли обледенелую пещеру, скрытую под горным уступом, и молодой вожак решил, что стая переночует здесь. Ночь была длинная. Волчата прятали носы в шерсть и прижимались друг к другу, образуя постоянно двигающийся пушистый клубок. Взрослые Волки полулежали в раздумье, время, от времени переглядываясь, приоткрывая веки, показывая уставшие глаза. И только раненые, и больные Волки следили с напряженным вниманием за каждым движением вожака, который сидя у края пещеры смотрел вдаль немигающим взглядом. Тогда молодые волчата ещё не понимали, какое решение предстоит принять вожаку. Они только слышали о суровых законах их волчьей жизни, но никогда ещё не испытывали на себе их неизбежно- жестокое действие.
Утро мало отличалось от вчерашнего вечера. Отправившись дальше, в путь, сонные Волчата всё время спотыкались, натыкались друг на друга, прикрывая от колких снежинок мутные ещё, после сна, глаза. Лишь к середине дня слегка прояснилось, и появились проблески синевато-серого неба. Голод не затихал уже давно, шевелясь в желудке ноющим клубком и, время от времени, волчата исподлобья поглядывали вопрошающим взором на своих воспитателей, в надежде услышать обнадёживавшие известия о том, когда же, наконец, закончится это бесконечное, изматывающее путешествие. Как всегда в такие минуты, его тянуло к нему, к своему старому и опытному другу, который всегда находил нужные слова для утешения. Он не сразу понял, что произошло. Тропа была узкая, видимость отвратительная, да и снег продолжал идти, поэтому оглядываясь, и не находя глазами своего товарища, он сперва даже не очень волновался. Лишь к концу дня, когда стая устроила первый за этот день привал, и самые крепкие Волки легли отдыхать перед предстоящей ночной охотой, он заметил, что его родная стая стала заметно меньше. Он уже не помнил, кто именно сообщил ему о том, что всех раненных, больных и старых Волков было решено оставить в той пещере на волю судьбе. Он помнил лишь, что кто-то пытался объяснить ему неизбежность и мудрость такого решения. Кто-то напоминал ему, что только благодаря суровым законам, веками, руководившими их жизнью, Волки сумели преодолеть все трудности и сохранить свой род. Он слушал молча, изредка кивая головой. Он всё понимал. Он был со всем согласен. Но сердце его, храброе и свободолюбивое сердце юного воина, отказывалось принимать это. Сердце ныло и металось в груди, обжигая изнутри всё его существо. Его наивная, не обветренная ещё циничными ветрами жизни душа изнывала от горя и жалости к жестокой судьбе единственного друга. Ей стало вдруг тесно в его поджарой молодой груди. Она искала выход, она его требовала. Она не хотела признавать никакие законы, ей было наплевать на разумные доводы. Она рвалась на свободу и готова была принести в жертву всё, в том числе и саму жизнь, которую она сама обрела в этом крепком и здоровом Волчьем теле. И взобравшись на самый высокий утёс, несмотря на ледяной, обжигающий ветер, грозящий скинуть его вниз на острые скалы, он дал ей выход, громким и протяжным воем оповестив всему миру о той боли, которую больше не мог держать в себе.
Не сомкнув глаз, и не притронувшись к остаткам еды, перед самым рассветом, Волк навсегда покинул стаю. Он шёл в неизвестность, шёл, не оглядываясь, ни с кем не попрощавшись и ничего не взяв с собой. Он почувствовал, что за одну эту ночь он стал взрослее на много лет. Потом были долгие недели скитаний и лишений. Он тщетно пытался найти своего друга, хотя и понимал, что это почти невыполнимая задача. Он много раз был на грани жизни и смерти, но никогда, ни на секунду не пожалел о своём выборе. Он сам принял свою судьбу и жил как мог, постаравшись забыть и свою прошлую жизнь, и всё, что произошло в ту безжалостную ночь. И это почти удалось ему, лишь изредка, вдруг всплывал в памяти образ своего безумного друга и учителя и, на мгновение сжималось сердце.
Но сейчас он позволил себе вспомнить эти события и пережить их заново. И хотя они промелькнули перед ним за одно мгновение, он смог заново ощутить все чувства, все эмоции, которые испытывал тогда. Он, не без радости для себя, отметил, что снова ни капли не жалеет, о том, что с ним произошло. И если бы всё повторилось заново, он уверен, что поступил бы так же. И ещё он ощутил какое-то облегчение, словно долго нёс на плечах тяжелый груз и, наконец, сбросил его с себя. Даже дышать ему стало свободней и легче. Он понял, что теперь сможет спокойно говорить о том, почему покинул родную стаю. Он посмотрел на Косулю открытым, спокойным взглядом.
- Я ушёл из своей стаи, потому, что моего друга оставили умирать в холодной пещере. Я ушёл потому, что не хотел жить по законам, которые позволяют убивать близких, для того, что бы выжить самим. Я не хочу так жить. Но по-другому в стае нельзя. Поэтому я остался один и сам теперь решаю чем и ради чего мне жертвовать. Я теперь хозяин своей жизни и не от кого, и не от чего не завишу. Я обрел свободу.
Косуля слушала его внимательно и серьёзно. Взгляд её был спокоен и сосредоточен. Казалось, она ловила каждую интонацию его голоса, каждое малозаметное движение его мышц, каждое изменение во взгляде.
- Ты бунтарь Волк – наконец произнесла она - ты настоящий бунтарь, и я рада, что ты такой. Ты осмелился восстать против многовековых законов Волчьей стаи. Ты готов был умереть, но не позволил себе убить свою душу. Я горжусь тобой, Волк - одиночка. Это правда. И именно поэтому ты сейчас здесь, со мной. Не каждому дано побывать в мире, где нет жестокости, несправедливости и лжи. Лишь те, кто находят в себе смелость восстать против правил той семьи, в которой они живут, кто больше заботится о своей душе, чем о своей шкуре, кто даёт себе право быть добрым и сострадательным и при этом оставаться Волком, только им дано увидеть этот мир. И знаешь, зачем ты здесь? Что бы ты понял, что если жить не по закону стаи, а по закону совести, то мир вокруг тебя может быть таким. Береги же свою прекрасную Волчью душу, не позволяй никому лишать тебя права быть самим собой. Я не знаю, как сложится твоя судьба, но я теперь знаю точно, что мы ещё увидимся.
Волк слушал, опустив голову. Мысли перескакивали с одного на другое, никак не выстраиваясь в плавную линию. Вопросы возникали один за другим, и он понимал, что вряд-ли получит на них быстрый ответ. Но он точно знал, что теперь его жизнь пойдёт совсем по-другому. Он решился задать Косуле только один, последний вопрос:
- Кто ты? - спросил Волк, подняв голову.

Добавлено (2007-08-09, 14:39)
---------------------------------------------
Но Косули уже не было. Он провёл глазами вокруг, обернулся, в надежде хоть посмотреть вслед уходящему животному, но никого не было видно, лишь ветер негромко шелестел ветвями можжевельника, да высоко, в светлеющем небе одинокая птица гордо и величественно парила над выплывшими из рассеявшегося тумана горами. А потом всё вдруг стало меняться, как будто дождь, капля за каплей, размывал картину окружающей действительности. Мир становился расплывчатым, всё больше, а потом закружился по спирали, как в водовороте красок и смешался, уносясь в неведомое. Наступила тьма, а из неё вдруг донёсся отдалённый звук, сразу заставивший Волка напрячься и отбросить в сторону все посторонние мысли. Звук был приглушенный и явно доносился издалека, но, с каждой секундой становился всё отчётливей. Ещё некоторое время Волк находился в лёгком оцепенении, как бы стряхивая с себя одну реальность и утверждаясь в другой. И в следующий миг он уже нёсся вперёд, разметая грудью кусты и ловко огибая деревья. Многократно изученная и тщательно обследованная территория раскрывалась перед ним, как по приказу и Волку не требовалось ни одного лишнего движения, ни одной лишней секунды, что бы передвигаться максимально эффективно на большой скорости. Это был его дом, здесь он был хозяин. Его мозг ещё не осознавал до конца, что происходит, а тело уже неслось по единственно верному пути, повинуясь безотказному инстинкту. Тело работало, как идеально слаженный механизм, на грани своих максимальных возможностей, тратя лишь столько энергии, сколько требовалось.
Звук, заставивший Волка мгновенно включить все свои органы чувств, был знаком ему с детства. Он мог услышать его и во сне, и в бреду на расстоянии многих километров, и значил он всегда только одно. Это был лай. Громкий и уверенный собачий лай разрывал тишину и разносился вокруг, предупреждая всё живое о том, что кто-то собирается нарушить естественный ход природы. Кто-то опять хочет доказать себе, что он властен менять по своему желанию веками устоявшиеся правила игры. Игры называемой жизнью. И поэтому он вновь и вновь приходит сюда, где он чужой, где, без своры верных ему псов и плюющих огнём блестящих сучьев, он не смог бы прожить и дня, как брошенный на произвол судьбы младенец. Он приходит, что бы принести сюда смерть. Смерть, не ради пищи, не ради спасения себя или защиты своей семьи, смерть, ради смерти. Он питается этой смертью, он ей живёт, он не может без неё.
« Ничего, ничего, сейчас я покажу вам, что такое настоящая охота. Вы ещё не знаете, на что способен Волк-одиночка. Я уже много раз проходил всё это на собственной шкуре, ничего» Так думал Волк, кружа по лесу, перепрыгивая канавы и ручьи огибая сваленные деревья и прорываясь сквозь непроходимые заросли. Он путал следы, менял направления, затаивался, прислушивался и вновь рвался вперёд. «Гнусные предатели! Наши предки жили в одной стае, но потом вы продались за кусок мяса и стали рабами, живёте на привязи и выполняете каждую прихоть своего господина, в надежде получить обглоданную кость! Тьфу! Противно! Любой, самый сильный из вас, от страха прижимает хвост и скулит как щенок, только почуяв мой запах! Как бы я хотел встретиться с вами в открытом бою! Но вы трусы и хозяева ваши трусы, и скоро вы поймёте, что, даже приведя против меня целое стадо, вам никогда не выиграть эту битв!» Но лай становился всё громче и запах смерти всё яснее. Он был обложен, со всех сторон и плотное кольцо неумолимо сжималось. Оставался лишь один путь, лишь один маршрут, разведанный им заранее и оставленный про запас на крайний случай. Если бежать в сторону высохшей реки, в направлении восхода солнца, за плотно сросшимися соснами, сквозь которые не видно неба, можно выйти к подножию остроносых скал. Там, в самом центре сваленной в беспорядке груды огромных камней, есть небольшой лаз, ведущий сквозь скалы на берег широкой реки. Там он будет недоступен. Там он будет спасён. «Только бы добраться туда, только бы успеть, там меня не найдут. Им никогда не пролезть сквозь эти скалы. Там я буду в безопасности. Только бы успеть…» Он был уже близко. Лай, уже охрипших псов становился похожим на прерывистый кашель, с присвистом и повизгиванием. Он всё затихал и отдалялся, оставляя позади опасность и вселяя надежду. Вот показался впереди тёмный, непроходимый и недоступный участок леса, за которым его цель. Вот он, уже близко, уже совсем близко. Уже слышен пыльный запах вековых скал и сквозь него можно учуять, как тянет сыростью, от реки, бурлящей тёмными водами. Эта вода несёт жизнь, несёт спасение.
Разрывая широкой грудью, сплетённые ветви многолетнего кустарника, Волк нёсся вперёд, не обращая внимание на острую боль в вывихнутой лапе, на кровь, сочившуюся из ободранной в нескольких местах шкуры, на усталость во всём теле и пульсирующий стук в ушах. Он словно летел на крыльях, навстречу своей новой победе в бесконечной схватке за жизнь, которую уже много тысячелетий вели представители их рода. Он уже чувствовал во рту этот солёный привкус радости сражения, смешанный со сладким запахом торжества и славы. Он был полон нескрываемой радости, за то, что снова не омрачил позором память своих предков. Он снова победил, он снова доказал своё право носить гордое имя Волка-одиночки. Он был похож на прекрасного демона, несущегося в ночи сквозь непроходимый лес, грациозно и торжественно. С его грозных клыков слетали хлопья пены, розоватой от крови из, надорванных ледяным воздухом легких. Его глаза блестели во тьме, а бугры напряжённых мышц устрашающе играли под взъерошенной, блестящей от пота шерстью.
Уже виден впереди просвет. Ещё несколько прыжков и он будет свободен. « Вот это - мой мир, дорогая Косуля», пронеслось у него в голове, в тот момент, когда, взрывая последний заслон из ощетинившихся острыми ветвями кустов, Волк ворвался на, усыпанный камнями, холодный серый плац у подножия острозубых скал. Глядя только вперёд, туда, где находился его спасительный лаз, он даже не успел понять, что произошло. Звонкий хлопок вырвался откуда-то сбоку, вместе с яркой вспышкой пламени, осветившей на мгновение площадку, укрытую от света высокими скалами. Страшной силы, тупой удар в грудь сразил Волка в самой высокой точке прыжка и немыслимая сила, развернув его в воздухе, обрушила крепкое, мускулистое тело прямо в пыль, неестественно разбросав его по осколкам одиноких камней. Боль пришла сразу и вся, охватив моментально его сознание и кроме этой боли, не существовало больше ничего. «Как же так?»- подумал Волк, но эта мысль родилась уже где-то рядом с ним, она возникла сама собой, и он наблюдал за ней уже, как бы со стороны. Боль тоже ушла куда-то, так же неожиданно и быстро, как появилась. Он знал, что она есть, но она уже не причиняла ему беспокойства. Он видел перед собой серое небо, слышал где-то рядом громкие восторженные голоса людей, но ему было всё равно. Потом, на фоне этой серой густой массы начали появляться белые пушистые облака. Они сформировались в клубящийся коридор, направленный высоко вверх, в нескончаемую даль. Ему показалось, что какая-то сила тянет его туда, и он послушно последовал этому зову, оставляя на земле своё тело на радость своим торжествующим убийцам. А потом он увидел перед собой Косулю.
Она плыла ему навстречу, улыбаясь своей бесхитростной улыбкой, и вокруг неё, как светящиеся мотыльки порхали мерцающие, нежно-голубые звёзды.
30.07.07.

Законы у диких животных в природе строго соблюдаются, чем людские, в миру, - так начинал свой рассказ мой дед, старый охотник Уцми, - я уходил на охоту всегда один.… Когда ты остаешься наедине с природой, то наблюдаешь за ее тайнами, какая она есть, и видишь и чувствуешь эстетику природы - вещуньи. Ты беседуешь с ней, как с живым существом. Находишь язык взаимопонимания. Она предлагает тебе жить по своим законам. Но человек бессознательно враг природе. Не трудно бы понять носителям вреда и бед, столь неоценимую ее красоту. Но природа беспощадна к своим обидчикам. Всяк сущее на земле и трагедии людей, мне кажется, - говорил Уцми, - это наказание за грехи перед природой. Кто когда-либо смотрел вниз, с высоты Телип-корта никогда не сделает ущерб природе. Я много раз наблюдал с макушки Телип-корта. Ведь как прекрасно Аллах сотворил природу!…

В лунную ночь, с вершины горы Телип-корта, как на ладони видно селение Центарой и быстрым течением убегающий вниз речкой - родник Яси. Цепляясь за камни, образовывая мини фонтаны, обходя все препятствия, уходит речка на равнинную плоскость и тянется через нагайские степи в объятия Каспийского моря.

Всякий раз, спускаясь с вершины Телип-корта, я на мгновение останавливался, делал глубокий вздох и произносил: «О, как жаль расставаться с такой красотой». Однажды, когда я приблизился к висячему камню, - продолжал рассказ Уцми, - на тропинке, преградив мне путь, стояла стая из 5 волков,… буквально в 20 шагах от меня. Волки, небрежно высвечивая клыки, злобно рычали. Я понял, что если не уступлю тропинку, нам здесь без схватки не разойтись. И освободил им путь, а волки прошли мимо меня, не соблюдая осторожность, будто бы меня здесь вовсе и не было. Не прошло и пол часа, как до меня донесся волчий вой. Примерно на вершине Телип-корта, откуда я недавно спустился. Все это было так сильно похоже на чеченский хоровой зикр, что, остановившись и, глядя на луну, любуясь окружающей средой, долго-долго слушал пение волков. И так несколько раз пересекались наши пути. Но однажды настало время выяснить отношения друг с другом.

В рюкзаке у меня имелось два пристреленных фазана. Тропинка, на которой мы встретились вновь, была местом опасным для схватки. Придерживаясь за ветки деревца, чтобы не свалиться в обрыв, я освободил им путь, отступил на шаг в сторону, также как бывало и раньше при встречах. Но вожак резким прыжком загородил мне путь. Опустив рюкзак на землю, я загнал патрон в ствол ружья. Вожак принял стойку к прыжку, давая мне понять, что не впервой в вооруженной схватке. Затем немного расслабился, словно говорил, что есть шанс разойтись мирно. И сделал жест головой в сторону своего конвоя. От внезапного броска двух волков к моему рюкзаку, я быстро присел, натягивая к себе ветку, и глазом не успел моргнуть, как от рюкзака остались лишь клочья. Они ушли, взяв одного фазана. Вслед за стаей уходил и вожак. Я, долго сидел словно окаменев, и думал о произошедшем.…

Но вновь и вновь ходил на вершину горы Телип-корта на охоту, как однажды возле старого дуба наши пути вновь сошлись. Но теперь в рюкзаке у меня был только один фазан. Я сразу бросил рюкзак в глубь стаи и немного отошел, но вожак сам приблизился к нему, обнюхал и ушел ни с чем. С десяток лет в нашем селе не было случая, чтобы волки нападали на скотину. Люди уже отвыкли от угроз лесных хищников, но как-то, раз ночью раздались выстрелы, слышны были крики «трех-четырех овец задушили, двух увели», «я был во дворе, видел двух волков, убегающих с добычей в глубь леса, не поверите, на спине были овцы, я впервые видел такое».

«По закону волков, - говорил Уцми, - близлежащим селам они не наносят вреда,… это не мои друзья, а залетные. Они бы не стали нарушать покой своей окрестности». Уйдут ли они незамеченные хозяевами Телип-корта - думал Уцми про свою знакомую стаю. Если вожак на склоне гор и смотрит бодрствующим взглядом на свой регион, тогда неизбежна смертельная схватка стаи с незваными гостями. - Не успел я осмыслить ситуацию, как сквозь доносящее тихое пение птиц услышал рев волков. Будто бы дрожала земля под ногами. Верите или нет, мне казалось, что слышу удары лап и вижу блеск сверкающих клыков. И все это длилось минут двадцать. На рассвете, после намаза, я направился к уже собравшейся толпе людей, которые рассматривали трех убитых волков, на склоне горы, где состоялся смертный бой двух волчьих стай. Внизу у обрыва нашли четвертого искусанного, раненного волка. По обычаю своих законов, волки не оставляют в живых раненых волков, даже из своей стаи.

Зная их повадки, - говорил Уцми, - я смотрел по сторонам, не укрывается ли где-то исполнитель. И не ошибся. Часто выглядывая из леса, нервно метался мой старый знакомый - вожак стаи. И встретив мой взгляд, казалось, он только и ждал того, он скрылся в лесу довольный своим поступком.

Люди кинулись к обрыву, кто с вилами, кто с палками добивать израненного волка. Я понял, что толпу невозможно было остановить просьбами, и сделал два выстрела в воздух, заявив: - «Кто сделает еще хоть шаг к волку, клянусь, третий выстрел будет его», - сам направился к обрыву. Беспомощно стараясь пошевелить головой, лежал израненный волк, истекая кровью. Его состояние мне было понятно, но без посторонней помощи, я не смог бы донести его домой. Двое молодых людей догадавшись по моему взгляду, спустились ко мне: «Мы готовы помочь тебе Уцми, по всей вероятности волк защищал наши интересы, если его еще можно спасти». - «Я знаю хорошего ветврача. Ему теперь поможет только покой, нужно унести его в мою хижину», - говорил взволнованный Уцми. Некоторые односельчане были недовольны тем, что он спасал жизнь волку.…

С каждым днем крепла дружба между Уцми и спасенным волком. В селе было много разговоров: одни твердили, что селение Центарой спокойно жило многие годы, так как его охраняли волки с Телип-корта. А другие говорили, что якобы Уцми носил в волчье логово Телип-корта мертвые туши овец, коров и потому волки охраняли село. Но как бы то ни было, в селе действительно царило спокойствие.

Уцми дал имя волку - Турпал. Когда он произносил это имя, волк вскакивал на ноги, и настороженно смотрел на своего спасителя, а что дальше? Уцми подносил ему большие куски мяса и воду. И дружно, не мешая, друг другу, они трапезничали.

Но вскоре настал день расставания. Уцми вместе с Турпалом направился к Телип-корту. По приближении к висячему камню, он увидел стоящих в ряд волков, и впереди в стойке - вожака, с высоко поднятой головой, словно ожидалась схватка, что ему подумалось «неужели я вскормил и выходил чужого», но, обернувшись к Турпалу, увидел радость встречи в его сверкающих глазах. И решив, что теперь можно и уйти, я направился чуть выше к роднику, понимая, что мое отсутствие не составляет никакой угрозы для Турпала. Со стороны я видел, что стая радостно встретила Турпала, и повернувшись ушел домой. Но этим не закончились трагедии моих друзей.

В субботний день эхом отдавались выстрелы со стороны Телип-корта. Не прошло двух часов, как по селу разнесся слух, что сыновья Саида убили волчицу, и принесли двух волчат. Собравшаяся во дворе Саида толпа, дразнила еще маленьких волчат. Уцми подошел недовольный поступком братьев, ругая их за это. Он ведь всегда предупреждал - волки не прощают. Положив волчат в мешок, отнес их к логову. Хотя я знал, - говорил Уцми, - что волки не примут волчат, но надеялся, что увидя меня, оставят их в живых. Но закон беспощаден,… спустя неделю охваченный тревогой о судьбе волчат, он вновь пошел к их логову. Его беспокойство оказалось небезосновательным. Умерщвленные волчата лежали у родника. Прошло более месяца. Но волки так и не появились в своем логове, в таких случаях волки навсегда покидают свои жилища.

Как-то поздним вечером Уцми возвращался с охоты, когда навстречу ему вышел Турпал, которого он давно уже не видел. Тот словно звал его за собой, будто хотел что-то ему показать. «Пришел, - обрадовано сказал Уцми, - но вот с чем?!» Волк не на шутку, еле слышно зарычал на него. Уходя, он вновь и вновь останавливался, зовя его за собой,… словно на помощь.…

- Когда волк направился к сенокосному участку Саида, меня охватили страх и смятение.… Недалеко друг от друга лежали убитые сыновья Саида. Сам он был сильно ранен. С полметра от него лежал убитый им же старый вожак стаи. Я посмотрел вслед удаляющемуся в глубь леса Турпалу, и сказал чуть слышно: «Что же ты наделал?» мои опасения оправдались…

В доме Саида люди собрались на похороны, и он рассказал: - «Мои сыновья совершили преступление и поплатились смертью. Когда волки напали на сыновей, я хотел помочь, но вожак не подпускал меня, сбивая с ног. Меня они не трогали, до той поры пока я вожака не зарубил, который успел дважды укусить меня перед смертью. Но тут за меня вступился Турпал, он сбил меня с ног, этим предотвращая мою смерть. И не подпустил ко мне других волков. Они уходили врозь. Турпал ушел один.

В полнолунную ночь в его доме проходило священное пение - зикр, а со стороны Телип-корта до рассвета доносился волчий вой, похожий на пение зикр. Будто бы вместе с нами они разделяли нашу боль.… Так и наша жизнь неразрывно связана с гармонией природы. Мы чеченцы, подобно волкам, не прощаем смерть невинно убитых сестер и братьев. И мы вот не прощаем предательства.

Гордый чеченский непокорный народ, которого хотят сломить, поставить на колени, лишить своего логова, всех своих законов. Который год его терзают и мучают, хотят просто стереть с лица земли. И как же вы думаете?! Волчья стая не встанет на дыбы?! Думаете, они не покажут своих клыков незваным, непрошеным гостям, пришедшим не с добром. Каждый вожак, не задумываясь, встанет на защиту своей стаи, будет бороться до последнего, потому что, как говорил мой дед Уцми, сила вожака - родная стая, сила чеченцев единство, честность, вера и его священная родная земля. Земля, которая вся пропитана пролитой кровью своих лучших сынов, и горькими слезами матерей и старцев. Еще в 40-е годы, когда чеченский народ ни за что выслали в Казахстан, наши предки, старцы, которые отжили свое, со слезами на глазах и острой болью в сердце, думали лишь об одном, о своей священной земле. Боялись вновь не увидеть ее, боялись быть захороненными на чужбине…

Узнав о выселении, мой дед, Уцми, взял немного земли, завернув в носовой платок, и увез с собой на чужбину. Там он хранил ее многие годы, как самое священное и дорогое, пока не настал последний час его жизни. А незадолго до смерти, он попросил своего сына, моего отца, принести его сверток с родной землей, который долгие годы хранился в его чемодане. Развязав трясущимися руками, узелочек платка, плача как маленький ребенок, жадно взяв ее в руки, он начал целовать ее и говорить: «Жаль, что мои останки предадут не тебе, но пусть эта горсть первая ляжет на мой саван». Потом, оглядев присутствующих, он медленно повел свой рассказ:
- «Мы жили и не подозревали, что нам готовится ссылка. Но в одно прекрасное утро, пробил наш час. Село оцепили военные - они были всюду: в каждом дворе, на улицах и даже в лесу. Нам был отдан приказ, быстро сбираться в дорогу. С собой брать только самое необходимое, ровно столько, сколько сможете нести на руках. Наша пешая колонна, под сопровождением конвоя НКВД, двинулись из села по дороге в районный центр. Дорога шла через лес, минуя другие села. И вот, когда мы дошли до села Ахкинчу-Борзой, идущие впереди остановились без команды конвоя. Раздался голос командира: - «Кто дал команду остановить колонну. Эй, там, впереди, почему колонна остановилась?!»

Конвой, шедший впереди, ответил:
- Волк преградил нам путь!
- Так застрелите его!

Турпал искал взглядом своего старого знакомого, Уцми. Взгляды наши встретились. Глазами он спрашивал меня: - Почему ваша стая уходит? Куда вы? Что случилось? Не стало ли причиной вашего ухода последняя наша схватка. Я же, зная, что произойдет в следующую минуту, кинулся к волку. Но не успел я сделать и десяти шагов, как автоматная очередь сразила Турпала.
- Как глупо! - прошептал я, и, обняв тушу мертвого друга, заплакал. - В чем ты то виноват?

Все вокруг удивились, особенно конвой, но последовала команда «Вперед» и колонна двинулась. Я все еще плакал над другом, а чеченцы, знавшие про нашу дружбу, поддерживали меня, похлопывая по плечу, выражали соболезнование, проходя мимо. Когда все прошли, командир, отдавший приказ «Расстрелять волка», подошел ко мне и произнес:
- «Прости дед, я ведь не знал. Этот волк сопровождал нас еще от самого села Центарой, я просто не понял….» И с этими словами он дал приказ солдатам, помочь старику похоронить его друга. И я похоронил Турпала под деревом груши.
- «Вот оттуда я и взял эту горсть земли» - закончил он свой рассказ.

С этими последними воспоминаниями, рыдая по своей земле, он ушел к Аллаху.…

Вот что значит священная земля отцов, вот что значит родное логово, стая, честь. Так, подобно моему деду ушли многие из наших предков, не припав к знакомому до боли порогу, не переступив больше своего логово, не вдохнув в свою грудь чистого горного воздуха, где один запах диких растений говорил о родном и близком, о своем. Это священная земля, ради которой мы сегодня проливаем кровь. И это не первые ручьи крови, и не сегодня это началось. А длится это с далеких прошедших времен, со времен Шейха Мансура и Шамиля. Если бы наша земля могла говорить!!! Земля, которая нас породила и заберет в свои покои. Сколь кровавых историй она бы поведала нам! О скольких уничтоженных, незваными врагами, судьбах чеченских семей, рассказала бы она?! Рассказала бы так и столько, что нашим ушам было бы невыносимо больно слушать эту жестокую правду. Мы бы от боли кричали: «Хватит! Довольно!…». Но это вся наша история. История, которая напоминает о себе воспоминаниями. Она у нас в сердцах, в крови. И передается из поколения в поколения. Историю деда мне рассказал мой отец, а я передам ее своему сыну….

Сегодня мы боремся, проливаем кровь за простое право. За право жить на земле своих отцов. Каждый кусок земли, каждый камень, деревья, стоящие столетиями, мы защищаем, отдавая самое дорогое, дарованное Аллахом - жизнь. Потому, что это наше логово. Нет логова - не будет стаи. Пусть эти высокие, мощные горы, на которых есть места, где не ступала нога человека, до того сильны, и есть у них свои тайны. Пусть взмахнут, с помощью Всевышнего, своим огромным каменным крылом и очистят нашу землю от варваров, напавших на нашу Священную землю, оскверняя ее и уничтожая все живое. Сегодня вожак волчьей стаи встал на дыбы, и не успокоится, пока враги не уйдут с их родной, Священной земли.

- Это безумие, Леф. Ты ведь знаешь об этом и сама, верно?
Девочка не ответила, она отвернулась к окну, которое было открыто навстречу теплой летней ночи. Сейчас, когда большинство людей уже давно видели сны, Ларфена Шайн даже не помышляла о том, чтобы лечь. Сна не было ни в одном глазу, ни у нее, ни у родителей.
- Леф … - Безнадежно начала Моника Шайн, но Ральф прервал ее:
- Тебе не удастся ее уговорить. Она думает, что может помочь всему миру, но себе и своим близким она помогать не умеет. Только чужакам.
- Именно, что чужакам! Зачем ты вообще пустил в дом эту тварь? – поморщилась Моника.
- Ты знаешь, почему, - фыркнул Ральф и, обращаясь к дочери, заметил:
- У тебя будут большие неприятности, если ты попадешься, девочка. Это смертельно опасно.
- Леф! Ты погибнешь … эта тварь убьет тебя раньше, чем до тебя доберутся охотники …
Леф вздохнула – этот разговор ни о чем длился уже не один час. Она порядком устала, а если добавить к усталости ее страх и волнение за Анри …
- … Как Ларифа. - уловила она конец фразы матери и вздрогнула. Зачем? Зачем они опять говорят о нем?
Она не хотела вспоминать Ларифа, потому что ей было почти физически больно от этих воспоминаний. Прошедшие 2 года, казалось бы, зарастили рану на ее сердце, но сегодня … сегодня она встретила Анри и жуткие воспоминания воскресли опять.
Леф не добивалась встречи с Анриэль, да и, может быть, предпочла бы ее не встречать. Но судьба решила иначе …
Все члены семьи Шайн были «совами», потому в 11 вечера, когда случилась эта история, никто из них не спал. Звонок в дверь, однако, наделал много шума – в такое время, конечно, в гости не ходят. Ральф, с тревогой оглянувшись на жену и дочь, подошел к двери. Он не стал ничего спрашивать, как почувствовав, что лучше не производить лишнего шума – и аккуратно открыл замок …
- Леф, ты меня слышишь? – пробилась сквозь туман воспоминаний еще одна реплика матери. Девочка ничего не ответила, припоминая детали события пятичасовой давности …
… За порогом стояла девочка. Не зная ее возраста, Леф сперва подумала, что незнакомка – ее ровесница, и лишь потом поняла, что она лет на 5 старше, просто выглядит маленькой и хрупкой, как ребенок. Глаза пришелицы, карие, с золотым отливом, были наполнены ужасом. И кровь … на руке, которой она держалась за дверь, обнаружилась глубокая рана, и, как оказалось, она была не одна … вся одежда девочки пропиталась кровью, и Леф с ужасом поняла, что вся эта кровь – ее… и что, скорее всего, незнакомка умрет, не успев сказать и нескольких слов.
Моника, сдавленно вздохнув, кинулась к телефону, чтобы вызвать помощь, но неожиданно раненая тихо, но очень отчетливо произнесла:
- Нет … пожалуйста.
Она прошла в квартиру и закрыла за собой дверь. Леф зябко поежилась – с ТАКИМИ ранами думать о всяких мелочах. А девочка обессилено прислонилась к стене и, обведя взглядом всех троих членов семьи, сказала:
- Не нужно доктора… будет только хуже.
Этих слов Ральфу хватило, чтобы понять, КОГО он только что впустил в свой дом. Колокола нынче били долго, оповещая людей об охоте на оборотня…
Ральф пришел в ярость. Моника – в ужас. А Леф – в восторг. Оттого, как отчаянно цепляется за жизнь обреченное на гибель существо …
Сейчас Ларфена отдавала себе отчет в том, что именно это, самое первое ощущение, и стало причиной того, что она бросилась на защиту зверя …
Ральф хотел убить оборотня, как того велел людской закон. «Полукровки не имеют права на жизнь! – говорил он. – Ни по людским, ни по божеским законам!» Но Леф в самом буквальном смысле встала на пути отца, не дав ему приблизится к дрожащей девушке, пока его первый гнев не сошел. По истечении первых десяти минут Ральф уже не рвался докончить начатое горожанами, и даже соизволил обратиться к незнакомке:
- Что тебе нужно от моей семьи?
- Одна ночь … - Тихо проговорила девушка. – Я уйду на рассвете, и больше никогда не побеспокою ваш город.
- Если тебе позволят уйти, - жестко напомнил Ральф.
- Если будет на то воля Неба …
- Я хочу быть уверен, что ты не причинишь вреда моей семье.
Леф подумала, что он шутит: даже если забыть о ее страшных ранах, физические данные пришелицы намного уступали данным ее отца. Правда, с оборотнями она прежде не встречалась …
- Я полностью себя контролирую …, - заверила его девушка. – Мое имя – Анриэль Р’икон.
- Как будто зверю нужно имя … - жестко бросил Ральф. – Хотите быть похожими на нас, людей? Ничего не выйдет! Суть не скроешь за словами и внешним обликом …
Леф испытала острое отвращение – но не к Анри, отнюдь. Она не могла слушать жесткие, сухие слова отца, смеющегося над беспомощной девушкой. И Ларфене было абсолютно неважно, что Анриэль – не человек!
- Уйдешь на рассвете. – Коротко бросил Ральф, обрывая дальнейший разговор …

… А потом было еще обращение. Чтобы излечиться за одну ночь, Анри пришлось прибегнуть к нему. Однако Леф порадовалась, что родители не видели того, что имела счастье наблюдать она – неизвестно, к чему бы это привело …
Девушка подняла лицо вверх, словно была где-то в лесу, под сенью деревьев, а не в городской квартире. Она надолго застыла, и у Леф возникло ощущение, что она молится какому-то своему, одной ей известному богу. Но все же пришел момент, и Анри вышла из транса – почувствовала, скорее всего, что за ней наблюдают. Глаза безошибочно встретили взгляд Леф, а губы прошептали:
- Тебе может не понравится то, что ты увидишь. Я не хотела бы …
- Но ты не запрещаешь? – Тихо спросила Леф.
- Нашими законами это запрещено. Но я – одиночка и не связана никакими обязательствами, а большинство правил свободной стаи основаны на том, что наши поступки не могут быть приняты людьми с моральной и этической точки зрения, а не на том, что вам или же нам может быть причинен какой-либо реальный вред.
Ларфена задумалась, будет ли приличным задать еще один вопрос. Она не получила прямого отказа, но и разрешения не добилась. Хотя Анри явно не была настроена к ней враждебно. И Леф решилась:
- Ты родилась оборотнем? Или стала им?
- Оборотнем нельзя стать. Глупое поверье, придуманное людьми исключительно для того, чтобы скрыть истинные факты.
- Сколько тебе лет, Анри?
- 27 … не похоже?
- Ты выглядишь … с очень большой натяжкой… на 17.
- Мы почти не изменяемся с ходом прожитых лет. Другое дело, что мало кто из нас доживает даже до зрелости …
- Из-за охоты на вас, - прошептала Леф, чувствуя холодок в груди.
- Из-за охоты. – Подтвердила Анри. И тихо добавила: Лучше уйди. Ты … изменишь свое отношение ко мне, если увидишь, как я изменяю свое тело.
- Я хочу увидеть …
Анри вздохнула, но не стала спорить. Быстрым движением скинула одежду и словно стрела взвилась вверх – в грациозном, длинном и изящном прыжке.
Леф наконец поняла, почему девушка стояла именно в углу комнаты – она оставляла место для этого прыжка. Полет был быстрым, но изменения – еще быстрее. Леф запомнила неестественно выгнутую спину и откинутую назад голову - словно Анри билась в агонии, словно она спасалась от пламени, причинявшего ей сильную боль …
Боль. Кажется, она поняла, почему на самом деле Анри не хотела, чтобы она наблюдала обращение. Гордая девушка не хотела показывать, насколько болезненно ей дается изменение личины …
Через пару секунд Анриэль снова коснулась пола – но уже лапами. Она встряхнулась, словно только что вышла из воды, и подняла на Леф чистые, ясные желтые глаза …
Она словно сошла с картины – настолько гармоничным и идеально сложенным был ее звериный облик. Черная волчица чуть слышно зарычала и изогнула шею, словно спрашивая Леф, что она думает о только что увиденном зрелище.
- Ай, Анри, не нужно на меня так смотреть … Ты только что совершила чудо! И всего за 2 секунды …
Волчица подарила девочке благодарный взгляд и снова отошла в угол, где осторожно опустилась на пол, положив голову на передние лапы. Вздохнула. И прикрыла глаза. А Леф, пораженная увиденным, вернулась на кухню.
Она была знакома с Анриэль всего-то около часа, но уже полностью и бесповоротно встала на ее сторону. И ошеломила родителей своим заявлением, что на рассвете она поможет оборотню выбраться из враждебного ей города.
… Понятное дело, реакция на подобные слова последовала незамедлительная и бурная.
- Ты не заботишься о нас, Леф. Что будет с нами, если ты погибнешь? Тебе мало смерти Ларифа? Хочешь …
- Я стремлюсь помочь Анри, потому что не хочу больше смертей! И … не напоминай мне о Ларифе. Мне больно… больно оттого, что я не смогла ему помочь! Не напоминай!!
Неожиданный натиск прежде молчавшей девочки заставил обоих родителей замолчать. А Леф продолжала:
- Вы гордитесь тем, что вы люди. Оправдано. Все это оправдано. Если кроме человеческого тела у вас есть хоть грамм человечности!
Ларфена снова отвернулась к окну и намного тише, чем раньше, сказала:
- Если Анри умрет, ее убийство камнем ляжет на мою совесть. Позвольте мне ей помочь … пожалуйста.
Родители переглянулись.

Первые краски зари играли на камнях мостовой. Если оглянуться на город – можно было увидеть, как восходящее солнце золотит крыши домов. Но они не оглядывались…
- Анри… какого это – быть зверем?
- Это …, - девушка замялась, не зная, что сказать. – Представь, что все проблемы исчезли. Все и сразу. Тебя еще не беспокоит, как ты сдашь экзамен послезавтра утром – потому что до того момента еще далеко. Тебя уже не беспокоит, что тебя пытались убить … извини, это я для примера… так вот, это тебя не беспокоит, потому что осталось в прошлом. Остается только настоящее – запахи, звуки, которые существуют здесь и сейчас, а не там и тогда … и можно бежать, не думая ни о чем, просто жить … и радоваться жизни …
- Наверное, прекрасное чувство.
- За которое многие из моих братьев уже заплатили. Очень дорогой ценой.
- У тебя есть семья? – спросила Леф и невольно сжалась: она уже знала, каким будет ответ.
- Была … - Тихо ответила Анри и замолкла. Ларфена тоже притихла.
Ведь и у нее когда-то был брат …
- Извини … - Анри внезапно вышла из транса и виновато взглянула на Леф. – Я ворвалась в вашу жизнь, я настроила против тебя родителей …
- Ты не виновата. Ты просто … ты очень хочешь жить. Несмотря ни на что.
- Верно.
Анриэль, нарушив негласное соглашение, обернулась на проделанный путь. Город, сияющий в лучах восходящего солнца, выглядел прекрасным. Чистым. Свободным ото зла …
Жаль, что это - лишь иллюзия.
- Пора прощаться, Леф.
Девочка кивнула. Наклонила голову, но Анри успела увидеть слезы в уголках ее глаз. А потом внезапно шагнула вперед и порывисто обняла девушку-волчицу. Ее губы прошептали:
- Ты напомнила мне … близкого мне человека… спасибо, Анри.

Леф стояла все там же, где они попрощались несколько минут тому назад. Она все еще ощущала кожей прикосновения оборотня, и это ощущение не было ей чуждым или неприятным. Она не испытывала ни страха, ни неприязни. Она не считала, что Анриэль – чуждое ей существо. После теплого прощания она готова была забыть даже, что она – не человек, а значит, иная, не такая, как сама Леф …
Анриэль давно скрылась из виду, но Ларфена все еще смотрела на дорогу, хранившую ее след. Смотрела и вспоминала … вспоминала …
Леф было 16 лет. А ее брату, Ларифу – 13. Было бы, если бы он не погиб …
Его тело нашли на мостовой возле дома его семьи 2 года назад. 3 глубоких ножевых ранения не оставили мальчику надежды на жизнь…
Может быть, именно из-за смерти Ларифа Леф и вступилась за Анри. Может быть, если бы ее братишка жил и здравствовал, она не рискнула бы помочь оборотню. Зверю… но вид окровавленной девушки всколыхнул в ней забытые воспоминания и пробудил к жизни неизведанные досель эмоции. «Люди… охотники … они хвалятся тем, что истребляют полукровок, забывая при этом добавить, что они убивают заодно с ними и подобных себе. Таких же граждан, как и они сами …»
Леф вздохнула. Ларифа уже не вернуть. Это – уже в прошлом. Душа ее брата уже давно обитает на небесах, а внимание Леф нужно живым …
Девочка бросила последний взгляд на тропу, по которой ушла Анриэль, и отправилась в противоположную сторону. А на душе было легко и свободно … Леф знала, что она поступила правильно.

а вот моя первая попытка что либо настрочить..... плохо и банально, но хоть как то...

Ангел и ее Подопечный.
Посвящается Ирви

Она уходила… он молчал… в его глазах была боль и страх… отчего то он понимал что это конец… хотя она ничего не сказала…
Она не видела но чувствовала его взгляд… «неужели люди вот так смотрят на своих ангелов?» хотя понимала причину…
«она ушла. Навсегда.» подумал он. И вдруг тихо заплакал… «в последний раз я плакал в тот день… когда она появилась.. в день их смерти…»
медленно опустившись по стенке он позволил своим воспоминаниям завладеть собой…
он плакал в углу. 15 лет. Еще совсем мальчишка. Ему только что сообщили что они погибли… отец и мать…единственные кто его любил. «нет. Не может быть! Они живы! Все это ложь! Сейчас они вернутся! Все будет хорошо!» метались в голове мысли хотя он уже понимал что все это не глупый розыгрыш. И тут появилась она. С виду обычная девушка. Она подошла. Обняла. И вдруг тихо заплакала вместе с ним.
-Кто ты?-спросил он когда уже не было сил ни на что другое.
-Твой ангел.
-мой ангел… - словно в бреду повторил он и уснул в ее объятиях.
Она приходила во сна и наяву если он звал ее… во сне и наяву она была разная… наяву: такая слабая с виду. Но глаза выдают ее. В них мудрость веков и сила тысячелетий…
Во сне у нее были крылья. Белоснежные. Как у ангела…
Боли больше не осталось. Лишь светлая грусть в память о родителдях. Однажды он заметил в ее глазах ту светлую грусть что смотрела на него каждый день из зеркала…
Уже тогда он полюбил ее. Этот взгляд, казалось бы принадлежащий ему. Этот голос вселяющий надежду. Он любил ее…
- люблю…-сам не заметив как произнес это, он очнулся от звука собственного голоса

Она ехала в автобусе. «уже ночь. Вот последний человек вышел. Я осталась одна. Совсем одна.» отчужденно пронеслась в голове мысль.
Она вспоминала…
Она была ангелом всегда. сколько себя помнила. Вспомнились уроки своего Наставника «девочка моя, ты пока просто ангел… но придет время ты станешь Хранителем. Мы рождены чтобы помогать людям. Будет нелегко. Боль твоего Подопечного – твоя боль. «
Вскоре она почувствовала… почувствовала боль человека… боль мальчишки. Совсем еще юного… Секундой позже она уже была рядом с ним. «такой беззащитный. Вжавшийся в стену, совсем еще мальчик» промелькнуло в голове. Чуть позже она была уже рядом. Обняв и плача вместе с ним. «искренние слезы ангела, исцеляют любую боль подопечного» сказал однажды наставник.
-Кто ты?
-Я твой ангел.
-Мой ангел.
Из раздумий ее вывел окрик водителя «Девушка, мы приехали»
-Да, спасибо.-она вышла.
Она шла домой на автомате, позволяя себе погрузиться в мир своих воспоминаний.
«ты полюбишь своего подопечного. А он тебя. Так было всегда. Если он умрет, вместе с ним умрешь и ты. Но если он отречется от тебя… ты потеряешь душу…ты не сможешь ему больше помогать. тебе незачем будет жить»
Она много рассказывала Ему о своей жизни. Он о своей. Но об этом умолчала.

И вот сегодня по иронии судьбы, спустя 10 лет с их первой встречи… он отрекся от своего ангела. Не знал, что делал, думал просто слова. Но он отрекся.
Сейчас… только сейчас он понял вспомнил вскользь оброненную фразу когда то ею фразу:
«Не прогоняй меня. Моя жизнь-это ты. Она ничего не стоит без тебя»
он все понял. И побежал… туда, к ней… в ее мир, в ее дом…
вот уже этот 13 этажный дом. Она любила небо и высоту, как и любой ангел, и жила на именно на 13 этаже. Он так часто наблюдал за ней когда она сидела на подоконнике, и только ей было известно о сем она думает.
он вбежал в подъезд. Вот уже 13 ый этаж. Ее дверь. Не заперта. Он вошел
она сидела на подоконнике. На спине были крылья. Наяву. Она посмотрела ему в глаза. И в них не было ничего. Не было души.
-я всего лишь ангел.
Она просто накланилась в сторону. И упала вниз… так и не раскрыв крылья…
Он хотел схватить, удержать, зная что уже поздно. Просто рванулся следом за ней… туда. Вниз.
Начался дождь… ливень…
Небо оплакивало ангела и ее подопечного…

… Небо было огромным. Необъятным. Ничто не заслоняло небосвод, ничто не вставало преградой для моего взора – я видела его целиком, по всем четырем сторонам света. А еще оно было непривычно темным. Хоть и синим, но – слишком темным для неба. Так не бывает! По крайней мере, не должно быть. Но глаза ясно говорят мне: я вижу истину. Настолько ясно, насколько позволяет мое зрение … Мое? Почему же в таком случае я вижу все так слабо … словно в тумане? … Я всегда видела все предметы четко!
Может быть, это сон? Но я никогда не видела снов. Не должна видеть! Ведь я не человек, а известно, что лишь люди, отдыхая, могут созерцать столь яркие картины. Темно-темно-синее небо, расчерченное маленькими яркими точками – бывает ли подобное в реальности? Или это – всего лишь плод моего больного воображения? Бред? Но я не могу бредить – по той же самой причине, которая мешает мне видеть сны. Может быть, я становлюсь человеком? Я и страстно хочу этого, и боюсь. А иногда к страху примешивается еще одно чувство – сожаление. Я никогда не смогу обратиться в человека, но при этом мне не стать и мадхетом. Полноценным – таким, как моя мама … нет. Хватит думать о несбыточном. Надежда уже сейчас, в мои неполные 14, редкая гостья в моем сердце. А уж мечтать о чем-либо я себе никогда не позволяла. Я реалистка и знаю, что это все-таки жизнь, а не сказка …
Мой взгляд еще раз скользнул по небу, отмечая новые детали. Огни на небе светились неярко, ничего не освещая, а лишь обозначая свое присутствие. Интересно, откуда взялись эти светлячки? Может быть, это искры от солнца, не погасшие с последнего пересвета? А, вот еще что: полоска неба с западной стороны выглядит намного светлее … тьма! Горизонт окрасился алым, будто кровь, светом.
«Что происходит?»
Странный свистящий звук вырвался из моего горла без всякого участия с моей стороны. Словно шепот, только без слов. Пугающий, будто змеиное шипение. Особенно четко слышимый в тишине. В этой звенящей напряженной тишине …
Я попыталась сдвинуться с места – но не смогла повернуть даже голову. Тело у меня было, слава всем богам, я чувствовала его, но оно мне совсем не подчинялось! И казалось странно чужим … обжигающая волна паники захлестнула меня.
«Что, в конце-концов, происходит? Объясните, я не понимаю …»
Я заплакала бы, если бы могла. От страха. От отчаяния. Мир, на вчерашнем пересвете бывший таким простым и привычным, в одночасье сделался безжалостным и злым. Холодным. Способным оттолкнуть ставшее неугодным ему дитя. Впрочем … не могу сказать, чтобы мир особенно благоволил расе Карпардов. Мы всегда были изгоями, всегда прятали себя и свою сущность…
Почему так тихо? В Риатане никогда не бывает полной тишины – почему сейчас я не слышу никого и ничего?
Я не могла уловить не звука, но запахи чувствовала очень хорошо. Такими я не воспринимала их никогда … например, одежда. Для меня она всегда пахла только тем, из чего была изготовлена. Льном, хлопком, шерстью. Могла пахнуть пылью. Могла – чистотой. Но сейчас я чувствовала еще минимум 3 запаха, распространяемые тряпичным ворохом. Запахи: человека – он показался мне чужим и неприятным, слабый и далекий - дыма. И полевой ромашки. А еще один, совсем уж неприметный, - сталь. Кажется, я различаю еще … Добрые боги! Если вы есть – услышьте меня! Что со мной происходит?
… Рука легла на мою … шерсть? Ощущение было такое, как если бы меня гладили по волосам, но прикосновение чувствовалось в области предплечья. Господи, значит, все, что мне рассказывали – правда?
Я не знала этой жизни. Второй жизни, участницей которой была я … но с другой стороны, не я. Нет, не так. Этой странной жизнью жил Зверь, обитающий внутри меня. Хищник … Чужак …
Да, я знала, что я – оборотень. Я даже видела рисунок себя-зверя, дикой кошки с пушистым мехом и добрым взглядом, но одновременно и с острыми клыками и когтями и взрывным непредсказуемым нравом. Наполовину человек, наполовину карпард – вот кто я. Не тот и не другой. Я не могу отнести себя к людям и тем более – к зверям. Увы, здесь возможно лишь отрицание ...
- Успокойся, Кайра, - Мягкий проникновенный голос достиг моего усталого сознания, словно дуновение ветерка. Какая-то часть моего существа взбунтовалась: «Кайра?! Это она, это не я», но другая знала – так и должно быть.
Рука все так же дружески лежала на моей шерсти, на теле, дрожащем от предпересветного холода. Теперь я уже точно знала, что скоро пересвет – слишком хорошо изучила свои чувства при приближении светила к горизонту…
Девушка, стоящая рядом со мной, гладила шерсть на шее и спине, что-то тихо шепча. И страх почему-то уходил, оставляя взамен только легкое волнение и пьянящее чувство неизвестности. Прикосновение к неизведанному – это всегда страшно. Даже если это самое «неизведанное» находилось всегда в двух шагах от тебя … Близок, как говорится, локоток, да не укусишь … в моем отношении это – чистейшая правда.
«Кто ты?» прорвал душу тревожный вопрос, относящийся в равной степени и ко мне, и к незнакомке, стоящей над моим телом. Вопрос обжег легкие и вырвался из горла низким угрожающим рычанием, в тишине прозвучавшим подобно выстрелу. Но девушка не испугалась, не закричала и даже руки не убрала. Вместо этого она ответила мне, тихо, чуть слышно, словно боясь разбудить Зверя – того, что разгуливает на свободе ночью и засыпает лишь с приходом солнца:
- Доверься мне. Я – Sait’aldi, и я хочу тебе помочь.
Она знала, как правильно говорить, не будя во мне ярости. Никто из людей не знал и не мог знать этого. Никто из них не смог бы подобрать и тон разговора – сдержанный, спокойный … Тон, в котором сопереживание граничит с уважением. Так разговаривают с равным. Да, с раненым или попавшим в беду, но равным по рангу. С тем, кому готов протянуть руку помощи. С тем, кому готов стать другом.
Девушка признавала во мне равную.
Значит, она тоже не человек.
Она поняла мои сомнения. Губы тронула улыбка, лучиками солнца отразившаяся в глазах: я почувствовала ее, хотя увидеть не могла. Это … как крошечный блик света в кромешной тьме: не освещает, не согревает, но так радует глаз … поколебавшись не более мгновения, девушка шагнула в сторону, оказавшись на пути моего блуждающего взгляда. И вместе с тем, в зоне действия моего необычайно чуткого носа. Запах… я не могла его не узнать.
Я узнала бы этот аромат из тысячи других.
Она - Анхайр.
Девушка снова протянула руку, чтобы коснуться моей шерсти, и на сей раз прикосновение не вызвало у меня отторжения. Ладонь опустилась на голову, между ушами, и замерла в неподвижности, даруя мне тепло и веру в себя. Через легкое касание девушка-анхайр умудрилась ободрить меня и успокоить. Дрожь стихла, сердце стало биться ровнее…
- Все будет хорошо, Кайра. Не уходи, оставайся со мной …
Волнение в голосе и уверенность в теле. Чему верить? Я тихо заурчала, спрашивая, уверенная, что она меня поймет: вибрирующий звук прокатился над притихшим Риатаном.
Она действительно поняла. Она чувствовала меня, уж не знаю, как, но чувствовала, что я хочу ей сказать. Это … нужно пережить самому, чтобы понять. На самом деле нам даже не нужны были слова, чтобы общаться, но она все равно произносила все слова вслух, словно у каждой составляющей их буквы был важный и неизменный смысл, который она стремилась донести до моего сознания:
- У меня это в первый раз, Кайра. Иногда знать недостаточно, чтобы действовать … - Тихое, неуверенное признание. А потом: - Пожалуйста, оставайся со мной … - Отчаянная просьба, мольба.
Сознание уплывало от меня, но Направляющая не давала мне отправится в спасительное беспамятство: она все говорила и говорила, упорно не желая замечать, как я стремлюсь уйти. Неправильность моего положения заставляла меня искать выход, и выход был найден: сон. Здоровый сон во время бодрствования Звериной половины моей души, а потом … потом все станет по своим местам. Так, как это было всю мою прошедшую жизнь. Но осуществить задумку было непросто. Настроение снова скакнуло: я раздраженно сбросила с себя руку Sait’aldi, даже не отметив того факта, что тело мне повинуется. То есть я это поняла, но как-то … рефлекторно, что ли? Мои мысли в тот момент были заняты совсем другим. А именно: почему эта девушка – человек только по облику, а внутренне, так же как и я, зверь – встает на моем пути? Почему мешает мне жить? Пусть это – странная и неестественная жизнь, но эта жизнь – моя. И я никому не позволю в нее вмешиваться!
Острые зубы впились анхайру в ладонь. Пронизывая плоть до кости, наполняя рот сладковатой и пряной кровью… Никто не встанет на поем пути! Я отпустила руку девушки и торжествующе взглянула в ее лицо …
… Оно было спокойным. Чересчур спокойным. Ни один мускул не дрогнул, и ничто, совсем ничто в его выражении не показало, как ей больно. И голос, когда она заговорила, у нее был все тот же, мягкий и спокойный, абсолютно не вяжущийся с видом ее окровавленных пальцев:
- Я ждала подобного шага, Кайра. Ты раздражена и напугана. Зверь в тебе мечется, не в силах сдержать волнения, и ты ищешь решение проблемы в насилии. Но боль, милая моя, страшна только тем, что несет увечья и смерть. А я уже шагнула за порог, до которого можно бояться боли. После – она уже не страшна.
И, еще тише, добавила:
- Я не держу на тебя зла, потому что понимаю твое состояние.
Почему-то мне сразу расхотелось выплескивать на нее свое раздражение. Стыд, доселе почти невиданное чувство, щедро разлился в моей душе, заставив прижать к голове уши: так Карпард сдается на милость победителю. Кстати, откуда я это знаю? Подобного мне не рассказывали, это точно…
- Послушай меня внимательно …
Направляющая аккуратно сжала тонкими пальцами мою голову, заставив смотреть на нее. Глаза в глаза. Я боюсь прямых взглядов, но Sait’I возражать не посмела. Мою щеку и шею залила ее кровь, алыми дорожками упорно прокладывающая себе путь по шерсти.
- … возможно, сейчас тебе будет трудно воспринять мои слова, Кайра, поэтому постараюсь быть краткой. Ты слушаешь меня?
Осторожный кивок. Взгляд, волею случая направленный в землю, отметил алые капли на желто-зеленой осенней траве: рана Направляющей оказалась куда серьезнее, чем казалось при беглом осмотре. Я снова пожалела о своей несдержанности: она желала мне только добра, а я ответила ей черной неблагодарностью. Вполне в духе рассерженного Карпарда, к сожалению…
- Через несколько минут взойдет солнце. Люди называют это время рассветом, предвестником нового дня. Это прекрасное, на самом деле прекрасное мгновение, Кайра, для тех, кто может его увидеть. Ты хотела бы увидеть рассвет?
Я не ответила вслух, не могла. Но я знала, что она своей душой, своим сердцем чувствует мое воодушевление, робкую надежду и … восторг. Я мечтала увидеть это сказочное зрелище всю свою сознательную жизнь! Ты понимаешь это … Лесса?
Имя всплыло в памяти внезапно. До этого момента я называла ее – Направляющая, но это был ее титул, а не имя… имя – это свято. Оно определяет нашу судьбу, предрешает поступки, ведет по жизни … Хорошо, что я смогла вспомнить, как называла ее днем…
- Ты увидишь его, Кайра. Но цена за это будет очень высока. На этом пересвете ты должна раз и навсегда решить для себя, согласна ли ты платить по счетам. Это будет нелегкий выбор, предупреждаю. Но я не могу решить за тебя, как тебе жить.
По щекам девушки катились слезы: выбор был нелегок и для нее. Я поняла, почему Лесса плачет: она боится. Не за себя, отнюдь. За меня…
«Почему из-за меня должны страдать мои друзья?» - обожгла меня мысль. Я растерянно мяукнула, подняв на девушку чистые и ясные глаза. - «Зачем ты пытаешься помочь мне? Ты сгубишь себя …»
- Молодец, милая. – Тихо сказала Направляющая, стирая здоровой рукой слезинки с глаз. – Ты сильнее, чем я думала.